После получасовых грёз дверь внезапно отворилась, быстро вошёл министр, придвинул себе кресло и сел напротив неё.
– Ну, теперь я свободен, – сказал он, – говорите, прошу, я вас внимательно слушаю, я к вашим услугам.
– Но сперва, – сказала с дрожью женщина, – скажите мне, старый приятель, вы для меня старый приятель, как раньше? Что-нибудь сделаете для бедной Марии?
– Гм! Только то, что в моих силах, – холодно сказал Лев, поклонившись.
– Поэтому зачем мне с вами кружить и обсуждать? – прервала Мария. – Я сразу скажу, с чем пришла.
Она положила руку на его ладони – поглядела ему в глаза.
– Я люблю человека, который за… политическое преступление… был приговорён к тяжёлым работам.
Лицо министра заметно нахмурилось.
– Но этот человек невиновен, я знаю его образ мышления; он пошёл, не веря в революцию, его толкнули, потому что шли другие, потому что его вынуждал ложный стыд… он калека, потерял руку…
– А! А! – сказал холодно министр, потирая лицо. – Мне чрезвычайно неприятно, Мария Агафоновна. – Но чем вы хотите, чтобы я помог? Польские дела ко мне не относятся… впрочем, время для Польши очень неудачное, по её собственной вине. Я вам искренно скажу, Мария Агафоновна, просите сейчас о чём хотите и за кого хотите, но не за Польшу и не за поляка. Настроение против них на дворе, в самых высших и самых низших сферах крайне негативное… более мягкое слово даже произнести нельзя. Как человек, я очень переживаю над судьбой Польши, над государством, которое столько страдает, mais les necessites politiques… а общественное мнение…
Мария смело посмотрела ему в глаза.
– Забудь на время, что ты министр, Лев Павлович, – воскликнула она, – поговорим открыто, как старые, добрые знакомые. Будь для меня добрым, будь человеком, не чиновником. Ты лучше всех знаешь, что в Петербурге всё можно сделать.
– Да, – отвечал министр, – до некоторой степени… вы правы, так раньше бывало, сегодня уже, может, не так. Особенное исключение представляет Польша… в эти минуты даже сам император не посмел бы подать голос за неё. Что говорить обо мне, которого и так подозревают в мягкости и излишней человечности, в симпатии к западу? У нас самый популярный человек – Муравьёв, этого достаточно. Он олицетворяет собой эпоху, состояние мнения в нашей стране, минуту… исторический момент. Сам император должен считаться, чтобы не подставлять себя мнению. Символ наших чувств, слово России, пробуждённой к жизни… Муравьёв. Что вы хотите, чтобы я сделал против этого? Не буду судить, хорошо это или плохо, но это так… так… на улице, в клубах, в шинках, в бюро, во дворце монарха и в императорских конюшнях – везде вы найдёте превалирующее влияние партии, которая выбрала себе этого человека за выражение, за высший девиз… Жаль мне Польшу, но сегодня и думать даже нельзя, что можно будет что-нибудь для неё сделать.
– Но я всё-таки пришла просить не за это бедное государство, а за одного человека.
– Да, но этот человек – поляк, Мария Агафоновна; сейчас никто не смеет подать голос за поляка; его бы считали врагом России. Впрочем, мы здесь, в Петербурге, совсем не властны над тем, что делается в Польше. Сам император дал слово чести, что ни во что вмешиваться не будет и поддастся воли тех, которые взяли на себя трудную миссию успокоить этот край. Европа хотела вынудить нас к унизительным уступкам; мы ей докажем, что у нас достаточно сил, чтобы пойти не только против неё, но против мнения всего света… против… ну! Если хотите, против вековых прав, до сих пор везде уважаемых.
Лев Павлович снова потёр лицо и горько улыбнулся.
– Мы ощущаем себя такими сильными, что не боимся пойти даже против Бога и Его законов, но, – прибавил он, – несмотря на то, что мы сделать ничего не можем, поведайте мне, однако, кто это и насколько он виновен.
Мария робким голосом, грустно, всё кратко рассказала. Министр внимательно слушал, сжав губы, кивая иногда головой.
– Сегодня достаточно быть поляком, – сказал он, – что говорить, когда к этому прибавляется ещё политическое преступление! При императоре Николае у нас была надежда обратить заблудших, сегодня мы уже думаем только об искоренении… Невозможно! Как сказать? Что сказать? В любом случае тебя оттолкнут… эта злополучная политическая необходимость, force majeure! необходимость уничтожить польский элемент.
Мария Агафоновна, если хотите его спасти, постарайтесь по крайней мере о том, чтобы он принял православие!
Женщина вся вздрогнула.
– Если бы для спасения жизни, от страха он торговал верой, я бы презирала его. Я не знаю, до какой степени он рьяный католик, но вы ведь понимаете, что это была бы подлость.
– Но как раз только оподлением и унижением могут спастись поляки, – прервал Лев. – Россия хочет их унизить в глазах Европы, чтобы отобрать у них остаток той симпатии, какую ещё у неё имеет… именно это цель…
Мария побледнела, невольно заломив руки.
– Ужасное время! – воскликнула она. – Ужасная мысль! О, Боже мой, Лев Павлович. Дай Боже, чтобы мы никогда не испробовали того яда, который называется политической необходимостью.