Когда Амелия пришла пешком навестить бывшую подругу, у самого порога сначала расплакалась над своей недолей; прогулка напомнила ей, что у неё не было ни кареты, ни камердинера; это вызвало у неё слёзы. Марию она также нашла в слезах по причине ответа министра. Письмо было невероятно вежливым, исполненным соболезнований и сочувствия, но холодное и предупреждающее, чтобы по этому делу больше к нему не обращалась. У бедной женщины кружилась от отчаяния голова. В то же время она получила из Варшавы уведомление, что закованный в кандалы Юлиуш медленно вышел той дорогой в глубь России, в которую в товарищи политическим заключённым специально подбирают преступников, дабы в глазах света сравнять их с отбросами общества.
Это средство механического смешивания добродетели с преступлением, варварское объединение двух противоположных друг другу элементов не первый раз использованы в России; работали и работают над тем, чтобы унизить и запятнать самоотречение для родины, чтобы идею политического преступления поставить наравне с настоящими преступлениями; это вошло в систему, но какую же это доказывает наивность среди палачей! Как и в других своих делах, русские поступают, доверяя только своей телесной силе, ею пытаются сломить и подавить дух; впрочем, для толпы хватит, согласно их решению. Но и толпу разделить умеет.
Им важно, чтобы вид политических преступников не оказал влияния на государство, чтобы цепь, связывающая убийцу с мучеником идеи, обоих стянула на презрение общества. Они боятся, не без причины, влияния, какое должна постепенно оказать эта масса изгнанников-миссионеров, хотя бы на самое дикое общество. Поэтому нет такой клеветы, которую не бросили бы на обречённых, чтобы их опозорить. Повсюду в мире наказание в каком-либо отношении с преступлением, здесь часто достаточно подозрения, чтобы заслужить самое суровое наказание; а судьбу однажды приговорённого человека все стараются сделать как можно тяжелей, все, начиная с офицера, дающего команду, вплоть до солдата, подгоняющего прикладом тех, которые ослабевают в дороге.
При таком расположении народа, когда правительство и пресса провоцируют к жестокости, можно себе представить, какой будет судьба пленника. Никогда ещё она не была подобна нынешней.
Раньше народу годилось иметь сострадание к виновникам, а христианское чувство народа в российской глубинке было удивительно прекрасным и благородным. Ради Божьей любви кормили, поддерживали тех, которых называли одним именем
Мы не знаем в истории примеров, чтобы само правительство пыталось разжигать ненавистные чувства в тёмном народе, едва доросшим до человечности, чтобы добровольно сталкивали тех, которых христианство сделало людьми, в пропасть языческих страстей. Ведь так сейчас делается, а чтение русских газет пробуждает ужас и жалость над умышленным безумием, презрение к людям, которые взялись за такое ремесло, с радостью, что им позволили на какое-то время заниматься политикой.
Марии на память пришёл целый ряд черт, о которых она неоднократно читала и слышала в Варшаве, представляла себе Юлиуша брошенным в добычу палачу, прошедшего тысячу миль этого крестного пути насмешек и издевательств, падающего под бременем преследования.
Амелия испугалась, увидев, что она побледнела, изменилась, заплакала, и пожалела бедную… стала по-своему её утешать.
– Но забудь же об этом своём дурном поляке, – сказала она быстро, – ты для него ничего не сделаешь, а только здоровье испортишь. Если бы ты знала, как сейчас выглядишь! Я отведу тебя в театр… ты знаешь, я уже напомнила о тебе князю Даливагу. Это красивый грузин, белый как молоко, чёрные волосы, огненные глаза, зубы как жемчуг, мододой, не очень отёсанный, но такой честный, а что лучше всего, богатый! Богатый! Говорю тебе, драгоценные камни квартами измеряет. Ты бы учила его музыке и французскому языку, потому что он во что бы то ни стало хочет любовницу с языками и с музыкой.
– Амелия Петровна, смилуйся, оставь меня в покое и с ним, и со всеми прочими, – вскочила Мария, – не хочу никого знать… в моей голове, сердце, на устах только одно – этот бедный изгнанник, плетущийся в Сибирь, с окровавленным сердцем, сомневающийся во мне, может, проклинающий меня.
– Какая ты странная женщина, – воскликнула Амелия. – Как ты этому можешь помочь? Трудно одной умереть и ничего не сделать… Что тебе ответил Лев Павлович?
– Он никакой надежды не даёт!
– Ты не поверишь, как мне тебя жаль! – сказала, задумавшись, подруга. – Но у тебя всё-таки были связи, – шепнула она тише, – с третьим отделением… возможно, там тебе было бы легче чего-нибудь сделать…
Мария покраснела.
– Там они теперь для меня ничего не сделают, – проговорила она, – и я их теперь ни о чём просить не думаю.