– Тогда я уже тебя не понимаю, – вздыхая, отвечала подруга.
Затем в дверь постучали.
– Войдите! – сказала Мария, поднимая голову.
Сначала робко отворилась одна створка двери и показались седые коротко постриженные волосы, потом лицо рубинового цвета с маленькими впавшими глазками, горящие перегаром, наконец вся фигура, довольно нескладная, мужчины, правда, одетого по-европейски, но созданная, очевидно, для национального русского капота. От ранее снятой одежды на нём остались ещё сапоги до колен и бархатные шаравары, но была круглая шляпа, платок на шее и бархатный жилет в цветах. Всё это вместе выглядело довольно странно и невзрачно, но красное от наливки и чая с ромом лицо было честным, улыбающимся, каким-то добродушным и сердечным.
Он от порога вытянул руки и, ничего не говоря, но смеясь, останавливаясь, подходя, особеннейшими гримасами самым сердечным образом чему-то радоваться.
– Мария Агафоновна! Мария Агафоновна! А! Это вы! О, Боже мой! – воскликнул он, наконец поднимая руки. – О, Боже ты мой! Не узнаёте старого слугу! Не узнаёте! Ха! Ха! Вашего верного слугу Прокопа Васильевича не узнаёте…
И в центре комнаты он опустился на колени.
– А, это ты, мой старик…
– Ну да! Я! Я! – воскликнул старик, вскакивая, подбегая, живо целуя ей руки и одновременно плача.
– Кто это? – шепнула удивлённая Амелия.
– А, это мой старый знакомый, купец… – ответила Мария, смутившись. – Прокоп Васильевич, достойный друг, садитесь.
Старик, оглядевшись, поискал самый дальний стул и сел на краешек с уважением, а потом принялся глядеть на Марию и поплакивать, вытирая глаза и нос красным платком в клетку, которым одновременно гладил волосы и приводил в порядок бороду с усами.
– А! Вы не знаете, Мария Агафоновна, как мне приятно вас видеть; у человека есть сердце, – сказал он, ударив себя в грудь как обухом. – О! Прокоп Васильевич не забыл, что вы для него сделали. Если бы не вы, мои дети и внуки не имели бы кусочка хлеба… и вот теперь… Мария Агафоновна, я богач! Я крупный купец. Вы не знаете! Как вы меня подняли, всё пошло успешно. Господь Бог благословил и не отдал бы я моей торговли за 500000 рублей. Я вам всем обязан… вам… помню и не забуду. А вы? Вы бы подумали нанести визит ко мне домой и узнать, что с нами делается. Вы бы хоть спросили о старике. А годится ли это, родная мать, годится? И если бы не случай, я бы даже не знал, что вы тут, и не пришёл с повинной головой… О!
Старик вскочил и начал снова целовать ей руки, а из глаз Марии тоже скатилась слеза, ей говорило правдивое чувство.
– Мария Агафоновна, как вы бедно и жалко выглядите! – сказал купец. – Что с вами такое? Рассказывайте-ка! Не больны ли? Я знаю такого знахаря…
Амелия, не желая мешать разговору, встала.
– Так вот, – сказала она быстро, – хочешь или нет, я тебя сегодня отведу в театр, я заеду за тобой. Саша заказал карету, только будь готова.
И она быстро выбежала.
Старый купец, который встал во время прощания, когда они остались одни, сел фамильярно рядом с Марией.
– Мария Агафоновна, – сказал он, глядя ей в глаза, – я по вашему лицу вижу, что вы сильно страдаете. С вами приключилось какое-то несчастье. Вы когда-то сжалились над моими слезами, разделили моё несчастье; окажите мне, недостойному, эту милость, эту честь, чтобы я хоть знал причину ваших страданий. Я маленький червяк, но верный вам и, может, более благодарный.
– Для чего вам, Прокоп Васильевич, знать, что меня мучает, когда вы мне никакого облегчения принести не можете? Я верю в ваше доброе сердце, но оно может только сжалиться надо мной.
– Ну, только расскажите и сбросьте с сердца тяжесть, – сказал старик.
– Я приехала сюда из Варшавы, – сказала Мария, – по одному очень тяжёлому делу; я всей душой привязалась к человеку, к поляку (прибавила она тише, зная, какое это произведёт впечатление), а мой несчастный был приговорён к каторге.
Купец обеими руками схватился за голову.
– Я не могу облегчить ему судьбу, – добавила Мария, – но я пойду за ним!
Прокоп Васильевич молчал, из его глаз капали слёзы.
– Боже ты мой! Как это вас угораздило полюбить неверного человека, нехристя, какого-то там злодея!
– Мой старик, – сказала женщина, – не говорите там, вы их не знаете.
– Но царь ведь их всех выдал на погибель, – говорил купец, – это, должно быть, плохие люди. Вы знаете, с тем, кто осуждён на каторгу, даже жена идти не обязана; имеет право его покинуть. Зачем вам добровольно идти на это несчатье?
– А вы покинули бы вашего ребёнка, если бы, упаси Боже, его ждала подобная участь? – спросила Мария.
Старик только покивал головой.
– Я ходила ко Льву Павловичу и прочим, – говорила она дальше, – нигде ничего сделать для него нельзя. Стало быть, пойду с ним… одно это можно мне сделать, и этого мне царь не запретит.
Прокоп вытирал слёзы.