– О, мы в сто раз несчастнее вас, – отвечала Мария, – вам ещё хоть остались лохмотья прекрасного прошлого, которые вы можете носить; у вас одежда ваших предков, вы говорите их языком, можете на ваших горах думать о былом величии и славе; у нас отбирают язык, обычай, одежду, а тех, кто смеет жаловаться и стонать, везут в сибирские льды. Не проходит и дня, чтобы с этой дороги не дошёл до нас жалобный крик смерти… старика, женщины, ребёнка.
И она заплакала. Даливаг замолчал, поклонился ей и стоял покорно за ней, но ни на минуту не спускал с неё глаз, а когда садились в кареты, возвращаясь, он с братским чувством пожал ей руку.
– Мария Агафоновна, – сказал он торопливо, – у вас тут, наверное, никого нет, пользуйтесь мной; не бойтесь дикого грузина, он умеет уважать боль женщины… буду вам только братом и слугой… не откажите.
Мария только в знак благодарности склонила голову, карета тронулась; Даливаг долго стоял, смотря на отъезжающую.
Наутро у Прокопа Васильевича был большой приём, готовили восхитительный чай для благодетельницы, которая когда-то парой слов спасла всё имущество купца, которому угрожал один из тех несправедливых процессов, какие могут быть только в России, где суд и судьи покупаются за деньги, судят при закрытых дверях и гробовая тишина покрывает причинённый вред.
Прокоп Васильевич, разбогатевший крестьянин ярославской губернии, человек простой, заработав значительное состояние удачей, экономией и стечением нежданных обстоятельств, начинал, как все выскочки всего мира, немного походить на боярина, сыну давал уже европейское образование, дочке дал самых лучших учителей. Эта цивилизация, резко наброшенная поколению, которое в пелёнках готовилась к другой судьбе, выглядела так же, как штукатурка на свежей стене. Стена оседала, штукатурка лопалась и светились дыры, но и остатки гипса украшали наскоро слепленное здание.
Прокоп Васильевич с некоторого времени устраивал дома превосходные приёмы, но привычки у него сохранились ещё наполовину старорусские; а в душе он был достойным человеком. Он чувствовал, что будущее должно ходить в сюртуке, сына уже одел в цивилизованную одежду, но сам с удовольствием надевал старый сарафан, а жена его, немолодая, полная, Евдокия Ивановна, ходила, как раньше, завязывая голову шёлковым платком, а короткое пальто с мехом было её излюбленной одеждой. Нечто наподобное тому, что русские в некоторых местностях называют ohrejduszkq, потому что душа у них ещё цела в плоти и теле. Но ohrejduszki Евдокии Ивановны были сшиты из дорогих материй, подбиты горностаем, серьги в ушах матроны блестели роскошными солитерами, а на белой морщинистой шее висел жемчуг, в котором ей позавидовала бы генеральша.
Дарья Прокоповна, любимая дочка, была довольно красивой, белой, пухлой девочкой, правильней было бы сказать – девушкой, фундаментально сложенной для жизненных обязанностей, – широкоплечая, с видной грудью, с руками и ногами, созданными для ходьбы и работы. Из губ, румяных как коралл, сверкали белые зубки, смеялись серые маленькие и весёлые глазки. Ей было около шестнадцати лет, но выглядела на двадцать и ходила уже как взрослая девушка, в широком кринолине, в самом широком, какой только могла найти, и в платьях от лучшей французской модистки. Говорила по-французски совсем неплохо, а играла на фортериано с силой и бравадой, для которой её большая рука дельно служила. Очевидно, это было дитя народа, из которой века ленивой жизни не высосали здоровье и радость.
Дом Прокопа Васильевича выглядел так же как его семья. В гостиной в углу висела икона св. Николая, окованная серебром, с вечно горящей перед ней масляной лампадой, и красивый пейзаж окрестностей Волги в туманное летнее утро. Прокоп выиграл его в какой-то лотерее, а поскольку у него имелась шикарная рама, он поместил его в гостиной… его восхищали рамы. В другом углу стоял палиссандровый flugel, то есть фортепиано, которое стоило тысячи рублей, а рядом на серванте фарфоровый кот для масла, стеклянные орнаменты безвкусные вкуса, букет цветов под абажуром и два подсвечника с розовыми свечами. Роскошь богача считалась там с отсутствием вкуса и пренебрежением человека, привыкшего к более простым вещам, который не может ремесленное мастерство отличить от искусства.
По услуге и приготовлениям к этому славному чаю было видно, что редко принимали более церемонных гостей.
По салону ходил хозяин, гладя бороду, жена – в шёлковом кафтане, Дарья – в скверном чёрном платье с огромной брошью, подходящая к размерам её груди, и маленький Суслов, отчасти франт, отчасти адонис, смердящий за милю для чувствительного носа гербовой бумагой и затхлостью бюро. Для Прокопов это пахло пачули.