– Это хорошо, – сказал Суслов, – а где он теперь?
– Мне донесли, что его уже с партией отправили из Варшавы.
– И это хорошо, – прибавил, потирая волосы, урядник, – позвольте мне, чтобы я сразу для напоминания сделал себе записку. А не могли бы вы выступить, как сестра, родственница и т. п.?
– А если меня спросят о доказательствах родства?
– Это никогда не делается, – ответил Суслов, – разве что донос будет, формальность; нужно, чтобы кто-нибудь подал записку, просьбу, жалобу; мне кажется, что-нибудь получится, но не ручаюсь. Попробуем задержать его где-нибудь в дороге, в лазарете, вы подадите ноту, я похожу… ему сменят наказание каторги на поселение. Как вы хотите? Где?
– А не мог бы он вернуться? – спросила она.
– Зачем? Это было бы ещё хуже для него; в Польше бы его схватили второй раз и у нас была бы беда… позже… люди легко возвращаются. Тут у нас, в России, он будет спокоен, Воронеж, Курск, Вятка, Вологда, у вас есть выбор. А какой ему от этого вред? Отличный край!
– Выбирайте уж сами, вы лучше знаете, где изгнанник может пересидеть тяжёлые дни неволи…
Суслов склонил голову, Мария недоверчиво поглядела ему в глаза.
– Как это? Как это? Стало быть, у вас есть надежда? У вас есть надежда? – сказала она чуть бодрее, хотя сначала не могла понять, чтобы такая маленькая фигурка смогла достичь того, в чём ей отказал министр. – Но я была у министра, и он мне отказал.
Суслов странно и иронично улыбнулся.
– Я забыл вас предупредить, – прибавил он, – чтобы вы больше не обращались ни к нему, ни к какой-либо из больших фигур, можете испортить дело; я надеюсь, что по-потихоньку сделаем… и концы в воду. Не буду от вас скрывать, что ныне легче освободить десятерых убийц, чем одного поляка. Но у нас – кто знает, как? – делаются иногда на первый взгляд вещи невозможные. Буду очень счастлив, – сказал он с усмешкой, – если смогу послужить подруге Прокопа Васильевича; вы тоже, я надеюсь, – добавил он тише, – вы, которую он так уважает, замолвите за меня словечко!
– А! Всю свою жизнь буду вам благодарна…
В её глазах были слёзы.
Князь Даливаг, который не был вовлечён в секрет этого разговора, очевидно, с маленькой ревностью подошёл к ним и прервал тихое совещание. Амелия также щебетанием и постоянными зацепками пыталась оттащить её к себе. Подали чай – беседа стала общей, Суслов отошёл в сторону.
Тем временем Прокоп Васильевич был счастлив, как человек, который оплачивает старые долги… он весело потирал волосы и гладил бороду. Чай был только вступлением к застолью; он опередил фрукты, варенье, торт, солёные и сладкие закуски, большое изобилие и ассортимент; сразу за этим последовал первый выстрел неизбежного шампанского и тосты за здоровье Марии Агафоновны, который все подняли несколько раз. Хозяин целовал ей руки и плакал от радости. Едва было время отдохнуть после этого, когда пригласили на ужин, заказанный у лучшего повара и превосходно украшенный. Мужчины выпили перед ним по несколько рюмок водки, которые отрезвили их для новых возлияний шампанского. Любимое русскими вино лилось струями, вынуждали пить, и князь Суслов, сам хозяин, даже Амелия порядком захмелели.
Общество оживилось до такой степени, что Суслов со своей будущей могли безнаказанно шептаться и пожимать друг другу руки, и никто не заметил этой довольно явной сердечности, даже заботливая мать, которой также рюмка шампанского малость вскружило голову. Князь Даливаг постоянно присаживался к прекрасной Марии, вздыхая и покручивая чёрные усы, а Амелия начинала их преследовать, чтобы облегчить первое сближение, но это ничуть не помогло; в голове бедной женщины стоял несчастный калека, гонимый в Сибирь, и слёзы наворачивались на глаза.
Уже было поздно, когда выпили последний тост, и задумчивая Мария, которую хозяин проводил до конца лестницы, села в экипаж, грустная от контраста этого веселья со своей болью, мало себе обещая из стараний Суслова.
Когда-то отец историков Геродот, рассказывая о северных краях, таинственные глубины которых разглядеть не мог, написал, что там за вечно падающим снегом света не видать, что, как белый пух, носятся там в воздухе вечный туман и метель, и прекращается всякая жизнь… Этот мрак и тишина Городотова до сих пор покрывают обширную территорию Российского государства и ничего не видно за пологом белой темноты… Кто бы заглянул и описал этот запертый, заколдованный, спящий край, взятый деспотизмом в железные кандалы, эту огромную тюрьму людей, из которой порой вырвется испуганный невольник, и его уста дрожат и он не смеет рассказать того, что видел, чтобы голос его не дошёл до ушей палачей, чтобы невидимые руки не схватили его снова и не заперли навеки в ту могилу живых?
Этому зимнему аду не хватает Данте, который бы его описал.
Над тысячами миль пустыни, через которую редко, робко проскальзывает человек, царит могильная тишина, неттам весёлого шума жизни и движения свободы, тревожно пробегает испуганный невольник, только цепи громко звенят и стон раздаётся для примера и приказ гремит, передаваемый из уст в уста. Молчать и слушать!