Дивный и страшный край, тянутся безлюдные степи, высохшие и замёрзшие, кое-где кучка людей в жалких домах, над которыми торчат, как выражение крайней силы… казённая тюрьма, церковь и казначейство. Не найдёшь ни школы, ни фабрики, ни биржи, а всюду тюрьмы и казна; вся деятельность правительства в этих двоих: тюрьмы для тех, кто хотел бы быть человеком; касса – для тех, кто считает, что не нужно платить и жить безнаказанно. Церковь стоит для вида, чтобы не сказали, что это общество без Бога, но Бог в нём – царь. Царь обозначает, что Господу Богу следует от людей и насколько Божий приказ нужно слушать.
Если Божье приказание идёт вразрез с царским, ты должен слушать то, что приказывает царь, а не то, что приказал много лет назад Бог. В церкви правительство так же хорошо распоряжается, как в тюрьме и казне; оно открывает, закрывает богослужения, назначает, освящает, отпускает грехи и осуждает. Там нет ничего выше царя, царь – Бог; язычество, как при императорах в Риме…
Человек, человеческая воля, чувства, моральные законы мира тут ничего не значат, всё служит одному и той горстки, что его окружает. Тот, кто хочет быть другим, кто отзывается голосом совести во имя закона человечности, идёт в цепях в шахту.
И тихо на пустынных пространствах, тишина и смерть называются блаженным счастьем, а кто бы посмел заплакать, тот повинен в преступлении против государства и оскорблении величества, потому что пожелал больше, чем нужно, и хотел иметь собственные чувства и мысли, а тут годится только плакать над царской недолей и радоваться царскому веселью.
Идёшь через этот край и кровь стынет в жилах при видах, которые тебя окружают; нигде человечество не было унижено больше, недостойней; существо, созданное по образу Божьему, стало изображением скота. Слёзы высыхают на глазах, сердце перестаёт биться, стеклянное небо смотрит на это и терпит, Бог допускает – хочется в отчаянии отрицать Провидение и в Бога не верить.
Среди глухого молчания смерти один крик пьяной массы порой раздастся в глубине этих заколдованных долин; пьяницы пьют, заглушая в себе эту ненависть. Человеком там быть нельзя, чересчур тяжело… так что нужно залить душу и разбудить в себе зверя… пьяный не чувствует ударов и смеётся над унижением.
Пробегаешь степи в поисках жизни, и нигде её нет; везде человек идёт испуганный, с опущенными в землю глазами, прокрадываясь через свет, всю его украденную, бедную, печальную жизнь…
Христианство тут на первый взгляд переросло в некую правительственную религию, в которой Господа Бога нет, потому что его заслоняет мундиром и погонами царь. Господь Бог не имеет права обращаться напрямую, только через уста своего полномочного, а то, что произнёс голос с небес, должно быть подтверждено в Петербурге.
Это гигантское тело государства, на котором, как раньше, растут кровавые и гнойные столицы и города, есть пустыней, тишиной и могилой.
Известны уже не только нам, несчастным, которые из наших семей дали в жертву русскому Минотавру десятину крови и боли, но всей Европе эти марши политических заключённых через русские степи, напоминающие о веках варварства, когда закон не наказывал преступников, а мстил им.
Их раскрашивали и не раскрасили, потому что изнеженный мир не любит кровавых повестей и предпочитает слушать истории о блудницах, которые его развлекают. Но придёт время, когда плеть русского и с запада Европы погонит жертвы в лёд Сибири, преследуя их по дороге иронией и насмешками; хорошо бы заранее узнать, что, может, нужно будет стерпеть завтра.
Само путешествие до места предназначения уже есть неописуемой пыткой, часто одним из самых страшных эпизодов в истории изгнанника. Оно порой тянется целые годы; меняются в нём края, климат, надзор, командиры, товарищи, но вы редко найдёте жалость, снисходительность и какое-либо облегчение для несчастных.
Те, у кого отобрали гражданские права, в соответствии с русскими понятиями, уже не являются людьми, с ними разрешено обходиться как кому заблагорассудится; правда, что и те, которые остались дворянами, мещанами, в целом не больше уважаемы, но всё-таки могут, хоть безрезультатно, жаловаться и напоминать о своей обиде.
Раньше народ в глубине России, не заражённый политическими страстями, был в целом милостив ко всем преступникам, сегодня, благодаря стараниям заботливого правительства, исчезла эта славная черта извечной людской традиции, её выдержал болезненный, разъярённый патриотизм, сфабрикованный в кузнице Каткова. Давайте представим себе пытку этих траурных шествий, с безжалостными солдатами, среди края, беспрестанно провоцируемого к ненависти.
Волосы встают на голове, а стонов тысячи людей небо не слушает, но считает их! О, придут дни искупления, или нет Бога и справедливости. Тот, кто провоцировал к зверствам, кто их вызывал, падёт их жертвой, сам или его поколение…
В жаркие дни лета по дороге, в клубах пыли, осенью – грязи, зимой – по глубоким снежным сугробам тянется цепочка несчастных изгнанников, с остриженными головами, со скованными руками, медленно, грустно, жалобно…