– Фатализмы! Фатализмы! – вздохнул Еремей. – Напрасно бы теперь отзывать безвовратное прошлое. Вы хотели угнетать и, угнетая, выработали в нас сильный дух, не жалуйтесь же на него, это ваша работа. Вы сумели торговать, захватить, управлять не смогли; ваша территориальная величина ослепляет вас… вы вообразили, что ваши сорок миллионов подданных сильнее, чем двести тысяч человек!
– Но эти миллионы вас раздавят.
– Раздавят… раздавят… – сказал Еремей, – а случится то, что вы не ожидаете: что из раздавленных ста вырастут тысячи живых, что из русских сделаются поляки, что в рядах бунтовщиков будут сражаться ваши солдаты, что в конце концов не Москва даст Польше неволю, но Польша Москве даст свободу.
Замолчали.
– Я бы вам посоветовал в эти тяжёлые времена, – сказал через минуту генерал, – не так обширно об этом рассуждать. Мне вас искренне жаль; не поймут вас и… посадят в цитадель…
– Мы уже говорили об том, я надеюсь неменуемо поехать из неё в Вятку либо Кострому, это вещь неизбежная… там, если бы даже молчал и камнями в меня бросали, моё лицо будет медленно обращать… мои слёзы будут рождать людей.
– Я с радостью бы вас защитил, – сказал генерал, – я знаю, что вы активно против нас не выступите, потому что вы уже не способны на действие, но в этой путанице обидит вас кто угодно, и поедете в Сибирь.
– Верьте мне, это то, что может случиться со мной наиболее счастливого, – ответил Еремей, – я не хотел бы смотреть на то, что будет происходить, ни к чему тут не пригожусь, а там…
Генерал задумался.
– Вы доведёте правительство до того, что оно на вас весь народ натравит и спустит, а когда в нём разыграются страсти, беда вам!
– Да, но и вам беда, повторяю! – воскликнул Еремей. – Для нас и для общего человеческого дела ничего более счастливого, чем это, быть не может. Вы должны будете обратиться к мнению, к силе, которую в течение веков вы пытались уничтожить, создадите опасную для нас силу, но стократ более вредную для вас самих. Сразу спущенная с поводка, она бросится на Польшу, но за цепь её вы не возьмёте так легко. Вы знаете балладу Гёте «Ученик чернокнижника»? Это может быть ваша история. Ученик знал заклинание, которым можно было вынудить метлу носить воду, но не помнил слово, что могло остановить… вода залила жилище… Дивными дорогами идёт необходимость к Проведенческой цели. 1814 год пробудил в немцах желание и чувство свободы, год 1863 может то же самое сделать для вас. Мы погибнем, но идея выйдет победителем.
– А вы могли бы жить! – подхватил россиянин. – Для чего добровольно умирать?
– Для идеи! Народы добровольно не принимают миссии и сами не могут их с себя сбросить, хотя бы им они были в тягость. Выполняют их часто невольно и неведомо до смерти и после смерти, как цветок, аромат и качества которого сохраняются в нём, хоть рука человека сорвёт со стебля и бросит на бездорожье. Через сто лет вы иначе будете о нас судить и поставите памятники тем, которых сегодня свирепо мучаете. Бог велик, человечество бессмертно, а идеи есть Божьми детьми! Только вам, молодым, может казаться, что сумеете с ними бороться! Вы не замечаете, что то, что вам кажется борьбой и убийством, есть иная форма работы, общей с нами.
Император Николай был таким же хорошим работником на поле общей свободы, как в ином роде Гарибальди… его гнёт был таким же инструментом для прогресса, как в другом месте широкие, открытые его поля.
Николаевскому самоуправству Польша обязана тем, что живёт и не спит, и может благодарить ваше насилие за наше моральное возрождение, купленное ручьями крови. Значение людей и фактов никогда нельзя различить вблизи, нужно немного перспективы, чтобы их охватить целиком. То, что на первый взгляд кажется грубым и неприятным, издалека блестит праздничным светом.
– Вы меня пугаете, – сказал генерал.
– Быть может, – ответил Еремей, – за это поеду в Кострому или Вятку, но моё путешествие не выгонит тысячи, не изменит ни на один волос того, что по верховному праву человечество добьётся из-за вашей и нашей… глупости.
– Какое счастье, что у нас нет разума! – улыбнулся Живцов. – Могли бы поколебать им судьбы мира.
– Хорошая шутка, но не правда, – добросил старик, – если бы у вас и у нас был разум, вместо того, чтобы пачкаться в крови, мы пошли бы по лучшей дороге и всё равно, однако, к этой же цели. Участь может задержаться и усложниться, измениться не может.
– Это уже чем-то смахивает на турецкий фатализм, – улыбаясь, сказал Живцов.
– Нет, но на неизменность некоторых законов, к которой ум в конце концов должен прийти, хоть бы назвал её каким угодно именем. Мир не может стоять без крепкого и нерушимого закона, мы видим эти законы в мире материальном, незыблемые тысячилетиями, также они существуют и правят в моральных сферах. Нарушать их смешно; если камень попадёт в эту мельницу, не остановит оборотов, а будет раздавлен.
– Gare a Vous! – смеясь, сказал Живцов.