– Вполне серьёзно… – сказал Еремей. – Кто воспитывал эту молодёжь? Ваши учителя, ваши школы и ваша неволя. Вы тридцать лет работаете для того, чтобы привить в нас революционные принципы… ножом, смоченным в яде, вырезая раны, в которые вливаете его сами. Вы забыли, что мы были великим народом и имеем наследство от прошлого; вы не щадили нашего самолюбия, унижений, гнёта… вы испортили наших детей и, посеяв зерно, вы жалуетесь, что оно всходит? Вы говорите на нас, что мы неисправимы, мы вам должны сказать то же самое.
– Значит, что же было с вами делать, чтобы вы сидели спокойно? – спросил Живцов.
– О, на это было много нужно! – грустно ответил Еремей. – Вы этого не сумеете, пока не избавитесь от ваших представлений. Вы чувствуете в себе силу и не знаете, куда её обратить, умеете только угнетать и притеснять.
– Но ведь начались реформы!
Еремей улыбнулся.
– То, что вам кажется огромной уступкой, для нас это едва частичка того, что нам следует. Вы забрали у нас собственность, а даёте из милости маленькую пенсийку, так же со свободами; вы всё забрали, возвращаете для вида капельку. Но, давая и это, вы боитесь, как бы мы не имели слишком много. Исторический фатализм создал это странное положение, невозможное, мученическое для нас, но, наверное, плодотворное для мира, а особенно для России. Особенная вещь, что мы в упадке, в унижении, при очевидном гниении народного характера ещё выше, чем вы. Вы презираете нас, мучаете, а в душе чувствуете, что мы наследники более богатой, чем ваша, матери-прошлого.
Вас воспитали Иваны Грозные, Петры и Николаи, нас – Батории, Собеские, Мечиславы, Болеславы и Казимиры… мы жили с Европой и миром, когда вас в железной колыбели укачивал ещё деспотизм, выкармливая на послушных солдат. Вы – солдатские дети, мы – потомки рыцарей.
А знаете, – добавил он, – чем отличается солдат от рыцаря? Солдат слушает вождя, рыцарь – вдохновение; тот сражается за кусок земли для амбициозного самолюбия, этот – за идею и убеждение. Всё ваше московское прошлое в том, что захватываете землю для неволи, а мы умели её терять для свободы.
Он замолчал, тучей заволоклось лицо генерала.
– Вы знаете, – сказал он, – что опасно сейчас говорить подобные вещи. Благодарю вас за правду, или за то, что считаете правдой, высказывание её есть доказательством уважения, я умею его ценить… однако же я бы посоветовал вам не разносить громко эти теории, они могли бы завести вас в Вятку и Кострому.
– Видишь, любезный генерал, – произнёс, улыбаясь, Еремей, – на чём всегда ваша
– Слушай, – сказал генерал, – это может быть, но будущее за нами. Постепенно Иваны, Петры и Николаи выработают в нас то, чему вы не научились, воюя с Баторием, Собеским и со всей шеренгой ваших королей. Когда для нас начнёт рассветать заря свободы, мы сумеем её уважать. Для вас всегда её будет мало… мы будем дисциплинированными солдатами, вы, рыцари, будете походить на Дон Кихота, будете биться с ветреными мельницами, лишь бы биться…
– Вы немного правы и я вам это признаю, – ответил Еремей, – мы выглядим Дон Кихотами, но позвольте вам сказать, что рыцаря из Манчи вы совсем не понимаете. Этот роман, этот шедевр человечество читает триста лет и не поняло, что Сааведра выразил в этом типе человека, может, народ, высший предчувствием идеала над миром, который его окружает. Кавалер из Манчи смешон для корчмарей и батраков, но велик для людей сердца.
Он хочет добра, когда другие хотят только хлеба. Я предпочитаю быть Дон Кихотом, чем Санчо Пансой или батраком.
– Мы никогда не поймём друг друга, – прервал нетерпеливо генерал.
– Кажется, – договорил Еремей, направляясь с ним медленно к городу, – мы должны съесть друг друга, потому что не сможем ни срастись, ни разделиться. Вы хотите сделать из нас русских, мы чувствуем, что мы были чем-то больше, чем бояре Грозного, мы из вас желаем сделать людей, а вы любите серую одежду невольников.
Лицо Живцова покраснело.
– Этого достаточно, – сказал он, – вернёмся к предмету… значит, дело идёт к революции.
– Быть может, вы знаете, – отвечал Еремей, – что я революции, как болезни, терпеть не могу, но есть неизбежные слабости… эту вы нам привили.
– Прошу прощения, вы всегда были горстью бурных смутьянов.
– А так легко было сделать из нас фалангу спокойных работников прогресса! Но на это нужно было чего-то больше, чем силы, нужно было разума и искренности… доброй воли и веры…
– Разве можно было вам верить?
– Вы поднимаете огромные вопросы… вера не навязывается, но завоёвывается, и должна быть взаимной. Вы нам лгали, мы также вам лгали в свою очередь, вы привили фальш, пошла ложь… вы обещали оставить нам всё, а постепенно отбирали почти до остатка и силу, и достоинство. Вы хотели унизить и подавить, не примирить.
– Вы нас к этому вынуждали.