– Ещё раз, ещё раз, дорогая матушка, прости, я возвращаюсь к тебе со скорбью в сердце.
Старушка не отвечала, только движением руки, будто хотела её оттолкнуть от себя, отмахивалась от женщины.
– Иди себе туда, – сказала она с усилием, – где провела столько лет жизни, у меня нет ребёнка; когда последний раз за моей дочкой закрылась дверь, в своём сердце я забила её гроб, молилась как по умершей. Иди отсюда, иди и не позорь чистого дома нечистым дыханием.
Она договаривала эти слова, когда на пороге показался мужчина высокого роста, одетый в ремесленный фартук; открыв дверь и увидев сцену, которой сразу понять и угадать не мог, он стоял как вкопанный.
Женщина, стоявшая на коленях, услышала скрип двери; старушка почувствовала сына, глубокое молчание прервало разговор. Мария встала. Перед ней был мужчина среднего роста, с суровым лицом, который с интересом, но с какой-то насмешкой её рассматривал. С ног до головы он мерил её взглядом, а презрительно искревлённые губы, казалось, выражают чувство какого-то отвращения.
Старушка обратилась к нему взволнованным голосом:
– Это ты, Людвик! Объясни же этой красивой даме, которой вздумалось признать себя моей дочерью, что у меня нет другого ребёнка, кроме тебя.
Столяр вновь измерил взором покрасневшую женщину.
– Идите туда, откуда пришли, – сказал он, – разве вы могли бы вашу красивую салопу испачкать в этой грязной, убогой квартирке? Тут не место вам. Разве старая честная пани Бортоломеева может быть матерью такой большой пани, какую вы из себя строите! Не родит сова сокола!
И он указал ей на дверь, многозначительно хмуря брови. Мария подошла к нему и хотела взять его за руку, но ремесленник убрал её.
– Не прикасайтесь ко мне, – сказал он, – вы можете испачкаться.
– Брат! – тихо шепнула Мария. – Не зли на меня мать, ты не осуждать бы меня должен, но помочь бедной. Ведь я пришла просить только прощения, униженная, несчастная, ведь ты чувствуешь, что я страдаю, а кто оттолкнул страдающего, тому Бог засчитает жестокость!
– Ну да! Но Он также засчитает той, что покинула мать и терзала её сердце, и отреклась от своего гнезда, дабы жить более весёлой жизнью с чужаками. Он засчитает наши слёзы, слёзы матери и поздние детские слёзы.
– Брат, – сказала ещё раз Мария, – помни, как бы ты не пожалел о своей жестокости.
Она произнесла это, рыдая, а ремесленник явно смутился, поглядел на старую мать, которая плакала, – и все замолчали.
Затем женщина открыла лицо и покрасневшие от слёз глаза, со смирением отходя к порогу.
– Бог меня сюда привёл, – сказала она медленно, – чтобы я получила заслуженное наказание, а матери и брату дал в сердце чёрствость, чтобы они исполнили его для меня. Да, я заслужила его и принимаю… и благословляю вас… оно, может, снимет с меня хотя бы каплю огорчения, от которого я страдала и страдаю. Да будет воля Божья! Будьте здоровы, иду туда, откуда пришла, не увидите меня больше. Я не достойна минуты пробыть под честной крышей, которая видела вашу работу и слёзы, пролитые по ребёнку. Пусть Бог даст вам забыть о несчастной, которая никогда…
Тут плач прервал её речь, она открыла дверь и медленно вышла, но в то же мгновение Бартоломеева вскочила со стула, побежала за ней и на пороге обняла её, рыдая и повторяя:
– Дитя моё! Дитя моё!
При этом зрелище смягчился и Людвик; из его глаз покатились слёзы, он робко приблизился.
Говорить не могли. Мария ослабла и упала на стульчик, стоявший у двери.
– Воды! Воды! – сказала старушка.
Должно быть, Эмилька была за дверью, потому что едва та крикнула, она вбежала со стаканом и окропила из него бледное лицо Марии, которая со вздохом пришла в себя.
– Пути Господни неисповедимы! – сказала заплаканная Бартоломеева. – Всю святую мессу я думала только об этом потерянном ребёнке… она всю дорогу появлялась перед моими глазами. Я думала, что, пожалуй, умер.
– А! – сказал Людвик. – И мне давно не иначе казалось, только, что, верно, её уж на свете нет; ну, кто бы сказал…
И все всплакнули. Только Эмилька, плохо понимая эту сцену, стояла со стаканом, глядя то на эту красивую даму, то на отца и бабку.
Так счастливо закончилась эта встреча Марии с семьёй после восемнадцати лет отсутствия. Служанка ждала её допоздна, и только вечером увидела, что она возвращается; но так как это не раз с ней случалось, она обратила внимание только на заплаканные глаза своей госпожи.
В тот же вечер переодетая женщина повторно вышла из дома в Краковском предместье на Новосенаторскую улицу и постучала в ту же дверь, которая вчера ей открылась. На столике горела тусклая лампа, как раньше, и сидел мужчина с безоблачным лицом, с книгой; на лице было разлито какое-то чувство блаженного умиротворения – редкое в эти минуты, когда все жили горячкой.