Юлиуш должен был на долгое время поселиться в хате лесника на галицкой границе; это уединённое место было едва известно нескольким посвящённым лицам. Иногда из ближайшего местечка туда приезжал незаметный экипаж, привозя загадочного гостя. Иногда австрийский офицер с пограничной стражи приходил к леснику, порой ночью потом проскальзывали деревенские повозки через неохраняемый участок на территории Польши, а Юлиуш, следивший за транспортом, возвращался к скуке в ту одинокую хату, где ему время казалось долгими веками.
Оружие часто перехватывали где-нибудь по дороге, в каморках, в результате доноса и неосторожности на трактах, много его исчезало, часто неделями приходилось ждать, наводить справки, торопить, высылать напрасно. Юлиуш должен был неподвижно находиться на позиции. Его положение, не считая опасности и неприятности скрываться, жизнь на милости окружающих, были невыносимы.
Там, на родине, уже кипел бой, от которого до него доходили только далёкие и неопределённые вести, а он в позорном бездействии был вынужден сидеть, терпеть, догадываться и бороться с грёзами беспокойной головы.
Хозяйство лесника состояло из очень немногочисленной семьи: из старушки-матери, из также немолодой и больной жены, двух поростков и хозяина. В этой пустыне к нему следует причислить и существ, почти принадлежащих к семье, потому что разделяли её одиночество почти сверхживотным чувством; кот, собака, несколько коз и каштановая кляча, которую называли Цыганкой, по крайней мере одинаково с людьми уделяли внимание пришельцу. Иногда фаворит старушки, кот, приходил потереться о ноги Юлиуша, щетиня спину и вытягивая хвост; тогда зависть хватала за сердце Левка, сторожевого пса, он прилетал, бросался на кота, и после короткой перепалки клал голову на колени путника, виляя хвостом. Менее прирученные козы уже не боялись его, а Цыганка ржала ему, когда он приходил в конюшню.
Юлиуш почти также сумел заслужить расположение людей; две женщины сначала косо на него глядели, опасаясь, как бы Андрюшка не ответил за содействие контрабанде оружия; когда заметили деньги, обильно текущие в кошелёк, и военных, предоставляющих средства и инвентарь для работы, перестали бояться и начали заискивать перед Юлиушем, который обещал внести с собой в их хату богатство.
Старая мать сама ему грела воду для чая, жена лесника всегда его спрашивала, что он любит на обед, дети не давали ему покоя вопросами. Хозяина, Андрюшку, Юлиуш редко видел иначе, только вечерами, он должен был обходить свою часть леса, показываться там, где люди привыкли его видеть, наконец он ездил с письмами и устными поручениями в ближайший населённый пункт. Зато, когда наступила ночь, а долгое дневное молчание делало разговор желанным, они садились с ним на пороге и беседовали до поздней ночи. Спать можно было и днём, а разговаривать спокойно только в эти часы отдыха.
Юлиуш первый раз в жизни так близко сталкивался с неграмотным человеком, происходившим из народа, получившем образование не из бумаги, а из опыта, мышления и трудных путей собственных проб и головы.
Он не надеялся найти там такого здравого смысла, спокойной рассудительности и ясного взгляда на свет и его дела. Андрюшка был одарён природой довольно быстрым умом, разные жизненные обстоятельства позволили ему узнать человека и товарищеские отношения, по крайней мере, в той сфере, с которой имел контакт, хоть далёкий. Нужно было удивляться суровости и рассудительности лесника, который из некоторой вежливости к гостю, когда его спрашивали о чём-то прямо, никогда не скрывал от него правды.
В первые дни, сразу после того как поселился в хате, Юлиуш начал говорить с ним о революции; стражник долго слушал в молчании, не хотел ничего отвечать, наконец сказал, обеспокоенный:
– Дай Боже счастье тем, кто хорошо мыслит и добра желает.
– А вы не хотите Польшу и свободу?
– Мы, бедные людишки, не научились ни вашу Польшу любить, ни большей свободы желать… мы не знаем толком, о чём идёт речь. Нас почти не касается то, что вас обременяет; мы, правду сказать, довольно равнодушны. Какими вы нас сделали, такими мы и стали…
Последние слова поразили Юлиуша, они были полны горькой правды; крестьянин не знал той матери, ради которой ему приказали сражаться, а не был уверен, не будет ли свобода других для него более тяжёлой неволей.
Из дальнейших бесед Юлиуш убедился, что Андрюшка имел отвращение к нападениям чужаков, но почти равное отвращение скрывалось под внешним равнодушием и доброжелательством для своих братьев и другим слоям общества. Крестьянин не верил им, боялся, был обескуражен. Для того, кто общался с народом, не было тайной, что рассчитывать на него могли только те, что знали его из бумаг, книг и теории.
По правде говоря, просвещение могло сделать из него лучших граждан родины, но для него нужно было время и немало работы.