– Я говорила тебе, кто я… девочка с улицы, дочь бедной матери; я вспомню лишения детских лет и проживу им. Жизнь меня баловала, но эти её ласки сейчас пробуждают во мне только отвращение; отрезвлюсь большим страданием. Увидишь, оно мне вернёт мою молодость.
На этом разговор окончился и перешёл в тихий шёпот, которого никто, кроме Бога, подслушать не мог.
Несколько месяцев прошло с того времени, как начался наш роман; вся страна металась в этом героическом усилии, которое должно было окончиться так жестоко пролитыми слезами и кровью; все бежали доказать эту готовность детей защитить мать, с этого надеялись получить не выгоды для неё, но только надлежащую им честь. Да, не было расчёта в самопожертвовании, но веселая жертва, беспримерно великая, потому что не требующая никакой награды. Время и люди сделали её ещё огромней, даже отказываясь признать её.
Не стоит заблуждаться, этого признания мы не имели, старались его получить, наши бесчисленные друзья работали над тем, чтобы его добиться, Европа осталась холодной, нетерпеливой, почти враждебной. Среди салонной жизни, а скорее, среди верстачного труда торгового мира мы произвели геройский шум; никто не отрицал, что правда была на нашей стороне, увы, не хватило сил, которая всё освящает.
Тот, кому выдалось среди этих несчастных событий из необходимости или из бедности путешествовать по Европе, легко мог убедиться, что в основном все остались равнодушными к нашему мученичеству. Это равнодушие ни в коей мере не вызвало сочувствия к русским, которые могут радоваться только склонности к своим щедро рассыпанным деньгам; она происходила от внутреннего расположения людей, испорченных мягкой, спокойной, жизнью. Также в характере революции 1863 года, вспыхнувшей под натиском деспотизма, было много загадочного для Европы. Радикалы опасались в ней благородного и обратного направления и робко ей аплодировали, друзья порядка боялись в ней красного и социализма; никто толком не понял, в чём была для нас суть, объясняли нас по-космополитичному, не желая понять по-польски.
Российская тирания возмущала, но стилет революции, который подняли руки безумцев, не вовремя пробудил также отвращение, Россия несправедливо обвинила нас как убийц, когда вообще жестокостью никогда не отличалась ни одна польская революция, и сейчас не отличается. От исключительных желаний применить терроризм возмущались самые горячие сердца, хотя часто притеснение его почти оправдывало.
Написать историю этой эпохи со всеми оттенками убеждений, какие были внутри, будет действительно трудней, чем простую историю восстания 1831 года. Тут в одних рядах, в одной организации стояли люди с крестом на груди, с верой и скептицизмом, набожные и маловеры, революционеры и феодалы, евреи и католики, православные и ультрамонтаны, демократы и аристократия. Пока продолжалась боевая горячка, соединялись все руки, все сердца в одной общей любви к родине. Целью было – снять с неё ярмо, потом их интересовало только, кто позже будет в ней править и чего они добьются.
В минуты начала революции страна, несмотря на приготовления, была почти без средств к борьбе; может, легче всего в то время удалось бы достать денег, хотя и тех изначально организация не имела; главной трудностью было оружие. Австрия и Пруссия ещё не осмелились более сурово, активно преследовать поляков, особенно первая, казалось, смотрит равнодушно, почти благоприятно на наши усилия.
Когда на родине в лесах уже собирались отряды, когда первые выстрелы из двухстволок попали в цель, только тогда более смелые люди полетели искать оружие по свету и средства выкрасть его на родину. На границах сосредотачивалась главная деятельность, потому что оттуда могло прибыть на родину животворящее оружие.
Юлиуш, который с первой минуты готов был сесть на коня с другими, как более опытный и холодный, получил приказ распоряжаться важной транспортировкой оружия, потому что этого лишь бы каким рукам доверить было нельзя, из-за торгашей, от которых святость дела защитить нас не могла. Везде, где идёт дело с этими несчастными деньгами, нужны закалённые в обращении с ними люди, чтобы не поддались искушению и не уступили обману. К сожалению, у нас были многочисленные примеры, как осторожно следовало поручать горячий металл, который редко на какой руке не выжег позорного клейма. Кроме гарантии характера, нужен был и талант к тайной, скрытной, ловкой и хитрой работе, подверженной многочисленным препятствиям.
Юлиуш, даже не поставив в известность Марию, исчез из Варшавы; он как можно старательней скрывал от неё свой отъезд; когда она расспрашивала, он умысленно вводил её в заблуждение, и попрощался нежным письмом, но оно не давало ни малейшей зацепки, где могла преследовать его только мыслью.
Мария использовала тогда всевозможные средства, каким её научила роль политического агента, влезала в самые недоступные укрытия и совещания, следила, расспрашивала, терпеливо шла за нитью Ариадны по тем лабиринтам заговора, пока не узнала того, чего хотела.