Одно из важнейших социальных понятий этого региона, позволяющее обеспечить гармоничное сосуществование в социуме, — так называемое лицо («мяньцзы» в Китае, «мэнцу» в Японии), по сути — «социальный статус, престиж, авторитет».
Любые действия третьих лиц, в том числе неумышленные, которые могут его каким-либо образом подорвать, в лучшем случае трактуются как признак грубости и невоспитанности, а в худшем — как оскорбление, с соответствующими последствиями. Поэтому представители этих культур тщательно следят за тем, чтобы их слова и поступки ненароком не задели чьи-нибудь чувства и не привели, таким образом, к «потере лица» как собеседника, так и их собственного. Отсюда необходимость скрывать свои истинные эмоции за социальными масками, четко разграничивая внутреннее и внешнее «Я».
Так, в японском менталитете существуют понятия «хоннэ» (дословно — «истинный звук»), обозначающее истинные мысли, чувства и намерения человека, и «татэмае» (дословно — «фасад здания») — социально приемлемая форма их выражения. Раскрывать «хоннэ» перед внешним миром — еще более строгое табу, чем на Западе: говорить прямо о своих намерениях считается неприличным. Предполагается, что контрагент сам должен о них догадаться по контексту разговора и характеру отношений с собеседником.
Но если японцы учатся понимать неявный подтекст высказываний всю жизнь, то для иностранца эта задача почти нерешаема. На переговорах, там, где американец твердо скажет вам «нет», японец, скорее всего, ответит «да», но потом сошлется на какие-нибудь дополнительные обстоятельства или вопросы, требующие уточнения, — иными словами, будет всячески стараться дать понять, что «нет». Однако прямо он вам об этом никогда не скажет, поскольку с его точки зрения это означает обоюдную «потерю лица». Учитывая, что в Японии на протяжении веков за подобное можно было в прямом смысле лишиться головы, страх «потери лица» глубоко укоренен в японском менталитете, поэтому «хоннэ» японец прячет глубоко внутри, а на людях носит одну из своих многочисленных «татэмае», меняя их в зависимости от ситуации.
Однако отсюда следует и одно из заметных отличий восточной версии «внешнего Я» от западной. Если для европейцев и американцев оно — маркетинговый инструмент, и потому они будут приукрашивать его, то для китайца или японца это способ гармонизировать отношения с окружающими, поэтому они его будут, наоборот, преуменьшать.
Россия в этом отношении занимает особое место. С одной стороны, для нее характерна такая же коллективистская ментальность, в рамках которой человек рассматривает себя как часть общности более высокого порядка. С другой — ей исторически присуща многоукладность, когда на одной территории соседствуют экономические и социальные модели отношений разных эпох — от традиционного натурального хозяйства до глобализированной постиндустриальной экономики.
Вплоть до начала ХХ века б
Кроме того, несмотря на постепенное внедрение в России элементов капиталистической экономики, полноценной буржуазной революции, которая позволила бы создать новую парадигму взаимоотношений личности и общества, так и не произошло. Не случилось этого и после социалистической революции: советская власть основывалась на тех же коллективистских принципах, добавив к ним, однако, ценностные установки и модели отношений, характерные для индустриального общества с его большей степенью личной свободы.
Таким образом, в России сформировалось свое понимание соотношения личного и коллективного и, соответственно, собственная концепция «Я».
В отличие от Запада в целом и особенно от США, где люди предпочитают идентифицировать себя, а точнее свое «внешнее Я», через род занятий или компетенций, россияне чаще оперируют понятиями, обозначающими их принадлежность к какой-либо группе.
