...Фанни не спешила, находя разные предлоги, чтобы продлить свое пребывание в Петербурге. Она надеялась, что ей удастся повидаться с Николой. Или хотя бы дать знать о том, что помнит и любит его. Но как это сделать? И Фанни попросила разрешения переслать великому князю его личные вещи, которые находились у нее в квартире. Согласие было получено.
В надежде, что Никола догадается как следует осмотреть посылку, Фанни вкладывала записку то в переплет книги, то зашивала в рубашку или жилет, пытаясь таким образом наладить связь с ним. Хотя бы несколько строк написал! Что с ним? Как он? Неужели Никола не найдет возможности дать ей знать о себе?
Расчет Фанни оправдался. Через некоторое время она получила не просто записку, а целое письмо от Николы. Но, кажется, ей лучше было не читать, не знать, что происходит в роскошном особняке на Гагаринской, где они провели лучшие дни их любви.
Фанни узнала, что на все требования Николы избавить его от круглосуточной стражи, от унизительного обращения с ним, ему отвечали: он безумец, человек, своих действий не контролирующий, и все, что делается, – делается для его блага. Для его блага на него надевали смирительную рубаху, когда от бессильной злобы, от отчаяния он начинал все крушить вокруг себя. Для его блага набивали рот пилюлями, от которых мутилось сознание. Для его блага даже били.
В конце концов только что наладившаяся связь с внешним миром была пресечена: солдат, стороживших Николу, теперь постоянно меняли, чтобы ни в ком не могло родиться сочувствия к заключенному. Молодые, крепкие парни, теперь с веселым интересом глядя на него, беззлобно гоготали: «Слышь, ваше высочество, ты ж у нас умом тронутый! Может, тебе игрушку принесть – поиграешься навроде дитяти?..»
Наступило утро, когда к дому Фанни подъехал экипаж. Из квартиры номер четыре тотчас вынесли несколько баулов, ловко уложили их. Затем в сопровождении жандармов вышли сначала Жозефина, потом Фанни. На все ушло несколько минут. Из окон второго этажа прислуга видела, как по взмаху руки неотлучно дежурившего у подъезда полицейского, экипаж тронулся. По булыжнику гулко загрохотали колеса. Потом все стихло.
Пришел черед и Николы. Он довольно спокойно выслушал известие о скорой отправке из столицы. Спросил, может ли написать несколько слов императору. Ему разрешили. Получил он согласие на просьбу взять книги, кое-что из любимых вещей. Император даже разрешил оставить при Николе его давнего консультанта по Средней Азии. Это вселило в осужденного слабую надежду. Быть может, не все так плохо? Ведь его августейший дядя еще не подписал «Высочайший указ о болезненном состоянии члена Императорского дома». А может, смилостивится? Тогда он найдет Фанни, и они уедут в пустыню, где он будет работать, обживать этот край для России. И жизнь, давшая такой страшный крен, войдет в новое русло, где будут любимое занятие и любимая женщина. Если это не назвать счастьем, то что же оно такое?
После пережитого испытания, страшной череды дней на Гагаринской Николе казалось, что ничего хуже не будет. Слова «навечно», «без права помилования», зачитанные ему, прошли мимо его сознания. В двадцать четыре года в такое поверить невозможно.
...Вереница экипажей, в одном из которых сидел великий князь, двинулась вон из столицы. Никола даже не кинул прощального взгляда на свой родной Петербург.
Петербург, которого он больше никогда не увидит.
Первое время великий князь Николай Константинович содержался в имении графов Чернышевых Елизаветино, что в пятидесяти верстах от Петербурга. Тишина, мерный плеск волн Финского залива. На природе Николе показалось несравненно легче, нежели в Петербурге. Стерегли его некрепко. Правда, в эти осенние дни здесь царило безлюдье, но Николе это было даже на руку. Он не бездельничал. Дни проходили в подготовке экспедиции, которую он все еще надеялся осуществить.
Первый удар настиг его 11 декабря 1874 года. В этот день вышел указ императора признать его больным, недееспособным, со всеми вытекающими отсюда последствиями.
