Никакого экипажа подле ворот не было. Ей предстояло идти теми же улицами, на которых ее видели в золоченой екатерининской карете, а по бокам с шашками наголо грохотали сапогами двое дюжих мужчин. Какое счастье, что рассвет только поднимался над Петербургом и, кроме дворников, понимающе смотревших вслед красотке, идущей под конвоем, вокруг никого не было.
...В своих мемуарах Фанни не скрывала, что ей с трудом удавалось держать себя в руках: «Сердце мое упало, и я невольно вспомнила о виденных в Нижнем арестантах, которых гнали тысячами по большой сибирской дороге. Я все еще крепилась, но, когда вступила в мрачное здание на Морской и, пройдя длинный темный коридор, очутилась в большой комнате, которую тотчас заперли за мной скрипучим поворотом большого тюремного ключа, то дала волю слезам и рыдала так, что несколько тюремных сторожей, услыхав мои вопли, вошли ко мне.
– Зачем вы пришли сюда? – сказала я им, отирая слезы. – Ступайте и принесите мне ростбифу, чаю, хлеба и шампанского!»
Наверное, спустя много лет, Фанни с улыбкой вспоминала свою наивность. Но тогда ей было не до смеха: вместо деликатесов в камере появилась благообразного вида старушонка, мадам Каролина. Она причитала и на все лады успокаивала Фанни, называя ее бедной девочкой и невинной страдалицей. Утешительница кормила Фанни съестными припасами, принесенными ею, и, как только увидела, что та немного пришла в себя, осторожно подступила к ней с расспросами.
Ночью на тюремной койке сомкнуть глаз так и не удалось. Тишину нарушало лишь мерное похрапывание мадам Каролины. Фанни это не раздражало – иначе можно было думать, что она лежит в склепе. В непроглядной тьме перед ней появилось лицо Николы. Она видела его перед собой так ясно, что ей хотелось спросить: что с тобой? Где ты? Что будет дальше?
Нет, Фанни не верила в виновность Николы. И не только потому, что любила его. При всей романтичности натуры она умела мыслить здраво и логически. Ее возлюбленный – флигель-адъютант его императорского величества, полковник Генерального штаба, великий князь, наконец! Фанни знала, как Никола ценил свое положение в обществе. И взяться за воровство так глупо, так опрометчиво, прекрасно понимая, что оно будет раскрыто? Громадные долги? Деньги? Но кто бы отказался дать ему в долг? И велика ли стоимость похищенного? (Фанни не знала, что при обыске в письменном столе Николы нашли двенадцать тысяч рублей, в то время как пропавшие бриллианты стоили самое большее шесть тысяч.) Нет, Фанни отказывалась думать о причастности Николы к краже.
Скорее, причина несчастья – изощренная интрига, сплетенная вокруг дерзкого, не стесняющегося в выражениях Николы. Однажды он рассказывал ей, что их ветвь – «константиновская» – была несправедливо оттеснена от престола. Так и не разобравшись в его монархических притязаниях, Фанни все-таки запомнила главное: любимый дядя Александр II лишь «по недоразумению» занимает трон, а кузен Александр, всеми почитаемый как наследник, таковым, если разобраться, не является.
«Бога ради, не говори таких вещей вслух», – умоляла Фанни. Но разве он послушается? И теперь она думала: а что, если это попытка скомпрометировать беспокойного родственника, вслух произносившего совершенно недопустимые вещи?
...Едва в зарешеченное окно пробился тусклый свет, Фанни поднялась и попросила горячего чаю: ее бил озноб. Мадам Каролина позвонила, и в камеру тотчас ворвались тюремщики. Они набросились на Фанни и заломили ей руки за спину.
– Стойте, стойте! – закричала мадам Каролина. – Я позвала вас, чтобы вы принесли чаю!
Тюремщики послушно удалились.
– Что это они так всполошились? – спросила Фанни.
– Да видите ли, – с легкой заминкой ответила старушка, – они подумали, что вы с отчаяния решили разбить себе голову о решетку.
Фанни захохотала так, что лицо осведомительницы тотчас вытянулось, стало злым и настороженным.
– Какие идиоты! Какие же они идиоты! – захлебывалась от смеха Фанни.
Описывая впоследствии эту сцену с тюремщиками, мисс Лир высказала мысль, свидетельствующую о крепости ее натуры. «Они не знали моего характера; я могу плакать и кричать от малейшей царапины руки, но, если мне станут резать руку, я не разожму губ и другою рукой сама похороню ту, что отрезали».
Нечто подобное, кстати, могли бы сказать о себе многие женщины. Легко впадающие в панику от каких-нибудь безделиц, они, стоит жизненным обстоятельствам схватить их мертвой хваткой, превращаются в кремень. Эта особенность женского характера имеет подтверждения совершенно реальными историческими примерами, жестокими, часто кровавыми. На счастье Фанни, у нее до этого дело не дошло, хотя, надо думать, тюремный эпизод ее жизни в России был не из тех, о которых хочется вспоминать.
