По летописным сведениям, Феофан Грек переселился в конце XIV века из Новгорода в Москву, где расписывал в 1395 году Благовещенский собор вместе с Андреем Рублевым[380]. Далее его имя в летописях не встречается, так что, по-видимому, деятельность его протекла между 1370 и 1410 годами. Без сомнения, то была одна из самых крупных индивидуальностей в русском искусстве XIV века, и нам придется еще обратиться к ней при обозрении иконописи этой эпохи. Возвращаясь к новгородским стенным росписям, мы должны будем упомянуть о фресках в церкви Спаса на Ковалеве. Такая трогательная ныне в своей уединенности среди лугов и вод новгородской окрестности, ковалевская церковь была построена в 1345 году[381] и расписана, как видно из настенной надписи, только в 1380 году[382].
Ковалевские фрески дошли до нас частью утраченными, частью измененными. Лучше других сохранились изображения в северной стене: вверху «Снятие со креста» и «Положение во гроб», ниже «Преображение» и «Предста Царица», и еще ниже «Святые в воинских одеждах». Фрески эти далеко уступают в художественном отношении фрескам церквей волотовской и Феодора Стратилата. Интерес к иллюстрации в них явно преобладает над чисто художественными задачами. Композиции, впрочем, несмотря на сбитый рисунок, свидетельствуют о подражании византийским образцам. В той же части храма изображение «Спасителя во гробе» (в русской иконографии «Не рыдай мене Мати», в западной – pieta) напоминает такое же и почти одновременное изображение в сербской церкви Калинича[383], предсказывая вместе с тем за сто лет вперед известные композиции Беллини.
Еще более интересными являются фрагменты фресок, открытые из-под штукатурки в 1912 году в новгородской кладбищенской церкви Рождества. Пока удалось обнаружить только довольно хорошо сохранные фрагменты большого Успения. По указанию архимандрита Макария[384] древние фрески покрывали прежде все стены храма, но были забелены и закрашены в 1827 году. Дата Рождественского Успения остается неизвестной. Церковь была построена в 1382 году[385], и нет оснований думать, что ей пришлось ждать украшения фресками особенно долго. Выносить их в XV век только вследствие их значительного отличия от фресок Волотова и Феодора Стратилата едва ли возможно. Совершенно неизбежно в новгородскую живопись самого конца XIV века должны были проникнуть те влияния иконописных приемов, которые несколько раньше уже обнаружили фрески Периблепты в Мистре и целого ряда сербских церквей. Рождественское Успение свидетельствует, что этот момент наступил наконец и в Новгороде. На смену чисто живописным «импрессионистическим» традициям волотовских и феодоровских фресок явилось стремление к более детальному и отчетливому письму, более сложному контуру. Живописный эффект волотовских и феодоровских фресок был построен на отношениях сильных, но в общем немногоцветных пятен. Рождественская фреска показывает ту определенную разноцветность, которая так характерна для новгородской иконописи. В конце XIV столетия монументальная живопись и иконопись сблизились, почти соединились в одно искусство, и в образовании этого искусства явное преимущество осталось на стороне иконописи.
Русская иконопись сложилась в большое и самостоятельное искусство на протяжении XIV века. При настоящем состоянии наших знаний процесс этого сложения далеко не ясен во всех своих подробностях. Несомненно одно – тесная зависимость русской иконописи XIV столетия от современной ей византийской живописи. Русские художники были знакомы не только с фресками византийских мастеров, работавших в России, но также и с их иконами. Иконы, вывезенные из Византии, пользовались всеобщим почитанием и поддерживали традиционное уважение к «корсунским» письмам.
Эпоха Палеологов была временем расцвета византийской иконописи. «Станковая живопись более, чем фреска, соответствовала требованиям новой эстетики. Надо думать, что ей принадлежала инициатива и что она доставляла образцы для монументальной живописи». Немногочисленность известных в настоящее время памятников иконописи XIV века объясняется отчасти тем, что интерес к этой эпохе появился лишь в недавнее время, отчасти трудностью доступа к древним иконам, сохранившимся в церквах православного Востока. Там никто еще не решается освобождать их от риз и снимать с них слои позднейших прописей тем способом, который применяется сейчас в России и который неизвестен пока западным ученым. Когда расчистка будет применена к иконам афонских, греческих, македонских и южнославянских церквей, вне всякого сомнения, мы узнаем многочисленные образцы византийской иконописи XIV века.
