Обращаясь к живописи в собственном смысле слова, мы даже в пределах шести рассматриваемых икон встретим весьма различные живописные приемы. Определенной живописностью отличается прием «Входа Господня». Густое письмо горных уступов, резкая пробелка, высветляющая широкие складки одежд, моделировка форм осляти с помощью параллельных черточек, самое разнообразие планов и поворотов в обеих группах, – все говорит здесь о живописных задачах, и если вспомнить, что живописность была завещана русской иконописи XIV веком, то придется отнести эту икону во всяком случае к первой половине XV века. Любопытно, что живописные задачи удержали здесь художника от излишней многоцветности. В красках «Входа» есть глубина, переливание тона и нет пестроты, «узорности» пятен. Некоторое уменьшение живописности показывает «Распятие», где узор уже начинает влиять на трактовку складок. Но все же эта икона написана почти в тех же традициях, что и «Вход». Напротив, совершенно иное отношение к живописи обнаруживается в «Снятии со Креста», «Положении во гроб», «Тайной вечере». Эти три иконы, написанные, несомненно, каким-то одним великим мастером, уходят от всякой глубины к плоскостному узору и решительно, в «Тайной Вечере» особенно решительно, удаляются от живописи к цветному силуэту. И вместе с тем усиливается их многоцветность – дивное сияние их отдельно взятых полнозвучных красок.
Достаточно сравнить горный пейзаж «Положения во Гроб» с пейзажем «Усекновения» и с пейзажем «Входа», чтобы видеть, как различны были направления и индивидуальности в том, что мы пока принуждены объединять под именем «новгородской школы XV века». Опираясь на исследование В. Н. Щепкина[417], мы можем на основании форм пейзажа определить только относительную хронологию икон, указав, что «Вход» был написан раньше «Усекновения», а «Усекновение» раньше «Положения во гроб». Стиль этой последней иконы, несомненно, далек от живописного стиля «Входа Господня», но это указывает лишь на напряженность работы над стилем в XV веке, обеспечившую быстрое его перерождение. Вынести три упомянутые прекрасные иконы в следующее столетие нам мешает в высшей мере проявленная «картинность», – та самая «картинность», которая так типична для всех икон XV века и уже так редка в иконах XVI века.
Картинность впечатления, производимого русскими иконами XV века, свидетельствует, что тогда еще не была прервана связь, соединявшая русскую иконопись с Византией Палеологов. Начала подлинной артистичности, выраженные мозаиками Кахрие-Джами и фресками Мистры, не умерли. Русь XV столетия была не только страной благочестивых созидателей молитвенного обихода, но и страной настоящих великих художников, не менее преданных своему артистическому делу, чем иные современные им художники Италии и Германии. И в то же время эти русские художники во многом далеко ушли вперед от своих византийских предшественников. Они положили предел многим их колебаниям. Они утвердили, очистили, закрепили иконописный стиль. Ими сознательно был закрыт путь к реалистическим, природным наблюдениям, колебавшим иногда весьма серьезно стиль искусства Палеологов.
Некоторые иконы XV века обнаруживают еще достаточно большую стилистическую близость к византийской живописи предшествовавшего периода. Скорее эта близость могла сказываться в единоличных иконах, где более настойчивая символическая традиция помогала удерживаться традиции живописной. Многочисленные иконы Божией Матери труднее всего могут быть разделены исследователем между XV и XIV веками. Сильнейшие византийские традиции выражены в превосходной единоличной иконе св. Николая в собрании И. С. Остроухова.
Это одна из самых сильных по живописи икон, и широкая живописность цветной «пробелки» в одежде святителя говорит как будто о времени Феофана Грека и Рублева. С другой стороны, само многоцветное богатство этой иконы и вполне условное, почти графичное письмо лика свидетельствуют о многих протекших десятилетиях работы над иконописным стилем. Достаточно сравнить эту икону с Илией Пророком того же собрания, чтобы видеть, какая огромная работа над стилем была проделана за сто пятьдесят лет русской иконописью. Эта работа привела к полному отвлечению всех форм от внушившей их некогда жизни, к полному подчинению изображения идеальным целям искусства.
