«Все! Порешил я его», — понял Васька. Он в первый раз убил человека. Ему стало страшно. Кровь из его собственной раны продолжала течь. Василий нагнулся, дотянулся левой рукой под армяк, разорвал зубами рубаху и крепко перевязал поверх раны, поверх армяка.
Посмотрел на лежащего. Лицо офицера было очень бледным, спокойным, какими бывают мертвые лица. Как камень лег на сердце Василия. «Нехристь, басурман, церквы грабил», — забормотал он. Было ему сильно не по себе. «Церквы грабил. Это ж все пограбленное он в тайнике заховал, это ж для пограбленного я тайник мастерил», — повторял он. И слова эти сдвигали камень, сбрасывали тяжесть с сердца.
А как же расчет — материал, работа денег стоють? «Я не тать, а все ж за работу расчет должон быть». Он наклонился, пошарил у убитого в карманах и достал кошель. Сунул себе за пазуху, взялся было за веревку саней, но понял, что и пустые сани сейчас не дотащит — дойти бы самому. Пошатываясь, зажимая левой рукой рану (кровь, несмотря на перевязку, продолжала сильно сочиться), он спустился с холма и медленно пошел по направлению к центру — домой. Не достигнув еще Днепра, обессилел, сел на корягу близ дороги. «Не дойду. Помирать, видно, на дороге придется».
«Васька, а я тебе и не признав сперва! Смотрю: Васька. Ты не сиди тута!» Емеля Сысоев, дружок и сосед Зябрина, остановился перед ним, пригляделся. Мутный взгляд кузнеца и его расслабленную позу истолковал на свой лад. «Ты пьяный, Васька? Картохи нету у людей, а ен брагу варить! Али поднес кто?» Поскольку Василий не отвечал, Емеля вздохнул, показал на свои пустые санки и пояснил: «Поехав у матицы репой, а то хотя бураками разжиться. Не пожгли их за стеной-то, родителев моих! Однакося не пускають нонеча туды хранцузы, зачинили вороты. Пришлося ворочаться».
Тут Емелька заметил необыкновенную бледность кузнеца и почерневший от крови рукав. Васька зажимал рану, а от боли все равно морщился. «Зашибся? Иде ты так?» — испуганно спросил сосед. Кузнец кивнул молча, не объясняя, а тот больше и не спрашивал. Не иначе, Господь Ваське соседа послал, не доберется он сам.
Емеля зубом вышибленным, дыркой во рту поцыкал: «Не дойдешь». Да и стал его на свои санки укладывать. Дотащил Василия до дома, помог войти. Жены в хате не было, с детьми куда-то пошла. Кузнец с помощью соседа с трудом стянул армяк. Разбухший от крови рукав Сысоев разрезал. Охал сочувственно, ничего не спрашивал. «Ты иди, Емеля, — отпустил его Зябрин. — Я полежу».
