Из 555 «сонат», которые сегодня шатко поддерживают его славу благодаря своей тональной филигранности, Скарлатти при жизни опубликовал только тридцать. Их скромное название «Упражнения для гравицембало» указывает на их ограниченную цель — исследовать возможности выражения с помощью техники клавесина. Это сонаты только в старом понимании этого термина, как инструментальные пьесы, которые нужно «озвучивать», а не петь. Некоторые из них имеют контрастные темы, некоторые — парные мажорные и минорные тона, но все они состоят из одной части, без попыток тематической разработки и рекапитуляции. Они представляют собой освобождение клавесинной музыки от влияния органа и восприятие клавирными сочинениями влияния оперы. Живость, деликатность, трели и трюки сопрано и кастратов здесь превзойдены проворными пальцами, повинующимися игривому и расточительному воображению. Скарлатти буквально «играл» на клавесине. «Не ждите, — говорил он, — глубокой образованности, а скорее изобретательного шутовства с искусством».129 В этих переливах и каскадах есть что-то от испанского танца — его размашистые шаги, вихревые юбки и звон кастаньет, — и повсюду в сонатах чувствуется отказ исполнителя от наслаждения мастерством владения своим инструментом.130
Эта радость от игры на инструменте, должно быть, была одним из источников утешения для Скарлатти в те годы службы в Испании. С ней соперничали его увлечения азартными играми, на которые уходила большая часть его пенсии; королеве не раз приходилось оплачивать его долги. После 1751 года его здоровье пошатнулось, а набожность возросла. В 1754 году он вернулся в Неаполь и там, три года спустя, умер. Добрый Фаринелли обеспечивал обедневшую семью своего друга.
Мы оставили для более поздней главы странную карьеру Фаринелли в Испании. Он, Доменико Скарлатти, Джамбаттиста и Доменико Тьеполо были одними из тех одаренных итальянцев, которые вместе с почти итальянским Менгсом принесли итальянскую музыку и искусство в Испанию. В 1759 году за ними последовал или опередил их король Неаполя. В том году Фердинанд VI умер, не оставив потомства, и его брат Карл IV Неаполитанский унаследовал испанский трон под именем Карла III. Неаполь с сожалением воспринял его уход. Его отплытие на шестнадцати кораблях стало печальным праздником для неаполитанцев; они собрались большой толпой на берегу, чтобы посмотреть на его отплытие, и многие, как нам говорят, плакали, прощаясь с «государем, который доказал, что он отец своего народа».131 Он должен был увенчать свою карьеру возрождением Испании.
Почему Португалия пришла в упадок со времен великих Магеллана, Васко да Гамы и Камоэнса? Когда-то ее плоти и духа хватило на то, чтобы исследовать половину земного шара, оставив смелые колонии на Мадейре, Азорских островах, в Южной Америке, Африке, Мадагаскаре, Индии, Малакке, Суматре; теперь, в XVIII веке, она была крошечным мысом Европы, связанным в торговле и войне с Англией и питавшимся бразильским золотом и бриллиантами, доставляемыми к ней по разрешению британского флота. Не истощились ли ее чресла, поставляя храбрецов для удержания стольких форпостов, шатко стоящих на краю света? Неужели этот приток золота вымыл железо из ее вен и расслабил правящие классы, избавив их от приключений?
Да, и португальская промышленность тоже была изнежена. Что толку пытаться конкурировать в ремесле или производстве с ремесленниками или предпринимателями Англии, Голландии или Франции, когда импортным золотом можно было расплачиваться за импортную одежду, еду и предметы роскоши? Богатые, имевшие дело с золотом, становились еще богаче, еще роскошнее одетыми и украшенными; бедные, находившиеся вдали от этого золота, оставались бедными, и только голод заставлял их трудиться. На многих фермах появился негритянский рабский труд, а нищие оглашали города своими криками. Уильям Бекфорд, услышав их в 1787 году, сообщил: «Никакие нищие не сравнятся с португальскими по силе легких, богатству язв, обилию паразитов, разнообразию и расположению лоскутков и неустрашимому упорству… Бесчисленное множество слепых, немых и чесоточных».1
Тогда Лиссабон не был тем прекрасным городом, каким он является сегодня. Церкви и монастыри были великолепны, дворцы знати — огромны, но десятая часть населения была бездомной, а извилистые улочки кишели мусором и грязью.2 И все же здесь, как и в других южных землях, бедняков утешали солнечные дни, звездные вечера, музыка, религия и набожные женщины с манящими глазами. Не обращая внимания на блох на своей плоти и комаров в воздухе, люди выходили на улицы, когда жара спадала, и там танцевали, пели, бренчали на гитарах и дрались из-за улыбки девицы.
