Напряжение между сыном и матерью усилилось, когда (1772) Иосиф присоединился к Фридриху и Екатерине II в первом разделе Польши. Она протестовала против этого изнасилования дружественного (и католического) народа; она плакала, когда Иосиф и Кауниц убеждали ее поставить свою подпись под соглашением, по которому часть Польши отходила Австрии. Фредерик цинично заметил: «Elle pleure, mais elle prend» («Она плачет, но она берет»).38 Ее сожаление было искренним, как мы видим из ее письма к сыну Фердинанду: «Как часто я пыталась откреститься от поступка, который запятнал все мое царствование! Дай Бог, чтобы на том свете я не несла за него ответственности. Оно тяготит мое сердце, терзает мой мозг и опустошает мои дни».39
Она со страхом и любовью размышляла о характере своего сына. «Он любит уважение и послушание, считает оппозицию неприятной и почти непереносимой… и часто бывает невнимательным… Его большая и растущая живость приводит к яростному желанию добиваться своего во всех деталях… У моего сына доброе сердце». Однажды она горько упрекнула его:
Когда я умру, я льщу себя тем, что буду жить в вашем сердце, так что семья и государство не потеряют от моей смерти… Ваше подражание [Фредерику] не лестно. Этот герой, этот завоеватель — есть ли у него хоть один друг?… Что за жизнь, когда нет человечности! Какими бы талантами вы ни обладали, не может быть, чтобы вы уже все испытали. Остерегайтесь впасть в злорадство! Ваше сердце еще не злое, но оно станет таким. Пришло время перестать получать удовольствие от всех этих bon mots, этих умных разговоров, единственная цель которых — высмеять других… Вы — интеллектуальный кокет. Вы лишь бездумный подражатель, возомнивший себя независимым мыслителем».40
В письме к Леопольду Джозеф раскрыл свою версию ситуации:
Наша неопределенность здесь достигла такого уровня, что вы и представить себе не можете. Задания накапливаются с каждым днем, и ничего не делается. Каждый день до пяти или шести, за исключением четверти часа, отведенной на одинокий обед, я на работе, но ничего не происходит. Пустяковые причины, интриги, в которых я давно уже не участвую, преграждают путь, а между тем все идет к дьяволу. Я дарю вам свое положение старшего сына.41
Он презирал тех, кто состарился на службе у его матери. Только Кауниц поддерживал его, но с раздражающей осторожностью.
Стареющая императрица с трепетом выслушала революционные идеи своего сына. Она откровенно сказала ему:
Среди ваших основополагающих принципов наиболее важными являются: (i) свободное исповедание религии, которое ни один католический князь не может разрешить без тяжелой ответственности; (2) уничтожение дворянства [путем прекращения крепостного права]…; и (3) столь часто повторяемое [выступление в защиту] свободы во всем….. Я слишком стар, чтобы приспособиться к подобным идеям, и молю Бога, чтобы мой преемник никогда их не опробовал… Терпимость, индифферентизм — это именно те средства, которые подрывают все… Без господствующей религии какие могут быть сдерживающие факторы? Никаких. Ни виселица, ни колесо….. Я говорю с политической точки зрения, а не как христианин. Ничто так не необходимо и не полезно, как религия. Разве вы позволили бы каждому поступать в соответствии с его прихотью? Если бы не было никакого фиксированного культа, никакого подчинения Церкви, где бы мы были? Закон кулака был бы результатом….. Я желаю только, чтобы, когда я умру, я мог присоединиться к моим предкам с утешением, что мой сын будет таким же великим, таким же религиозным, как его предки, и что он откажется от своих ложных аргументов, от дурных книг и от общения с теми, кто совратил его дух за счет всего, что дорого и свято, только для того, чтобы установить мнимую свободу, которая может… привести только к всеобщему разрушению».42
Но если Джозеф и стремился к чему-то, так это к свободе религии. Возможно, он не был атеистом, как считают некоторые,43 но на него оказала сильное влияние литература Франции. Уже в 1763 году группа австрийских интеллектуалов сформировала Aufklärungspartei, или Партию просвещения.44 В 1772 году венгр Дьердь Бессеньи опубликовал в Вене пьесу, перекликающуюся с идеями Вольтера; он принял католичество, чтобы угодить Марии Терезии, но после ее смерти вернулся к рационализму.45 Иосиф, несомненно, знал замечательную книгу «De statu ecclesiae et legitima potestate romani pontificis» (1763), в которой видный католический епископ под псевдонимом Феврония вновь утверждал верховенство генеральных соборов над папами и право каждой национальной церкви на самостоятельное управление. Молодой император видел в укоренившемся богатстве австрийской церкви главное препятствие для экономического развития, а в церковном контроле над образованием — главный барьер на пути к зрелости австрийского ума. В январе 1770 года он писал в Шуазель:
