Его религией было поклонение природе и желание сотрудничать с ее творческими силами — ее многообразной продуктивностью и упрямым упорством; однако ему потребовалось много времени, чтобы обрести ее терпение. Он смутно олицетворял природу, видя в ней разум и волю, но разум, совершенно не похожий на наш, и волю, безразлично нейтральную, как между людьми и блохами. У природы нет нравственных чувств в нашем понимании обязанности части сотрудничать с целым, ибо она и есть целое. В поэме «Дас Гёттлих» (1782) Гёте описал природу как лишенную чувств и милосердия. Она разрушает так же буйно, как и создает. «Все ваши идеалы не помешают мне [Гёте] быть подлинным, и хорошим и плохим, как природа».55 Ее единственная этика — жить и творить. Гете признавал, что многие души нуждаются в сверхъестественной поддержке, но сам он не испытывал такой потребности до последних лет жизни. «У кого есть искусство или наука, тому достаточно религии; у кого нет искусства или науки, тому нужна религия».56 «Как поэт и художник я политеист [олицетворяющий отдельные силы природы], в то время как в роли ученого я склоняюсь к пантеизму [видя во всем единого Бога]».57
«Решительный язычник» в религии и морали, он не чувствовал греха, не нуждался в боге, умирающем во искупление его вины,58 и возмущался всеми разговорами о кресте. Он писал Лаватеру 9 августа 1782 года: «Я не антихристианин, не нехристианин, но очень решительно нехристианин…Вы принимаете Евангелие, как оно есть, как божественную истину. Так вот, никакой голос с небес не убедит меня в том, что женщина рожает ребенка без мужчины и что мертвец восстает из могилы. Я считаю все это богохульством против Бога и его откровения о себе в природе».59 Лаватер давил на него (рассказывает Гете), и «в конце концов поставил его перед жесткой дилеммой: «Либо христианин, либо атеист!». На это я заявил, что если он не оставит мне моего христианства в том виде, в каком я его до сих пор исповедовал, то я с готовностью приму решение в пользу атеизма, тем более что я видел, что никто точно не знает, что означает то или другое понятие».60 Гете считал, что «христианская религия — это неудавшаяся политическая революция, которая обернулась моралью».61 В литературе есть «тысяча страниц, столь же прекрасных и полезных», как в Евангелиях.62 «И все же я считаю все четыре Евангелия совершенно подлинными, ибо в них очевидно отраженное великолепие возвышенной силы, исходившей от личности Христа и его природы, которая была настолько божественной, насколько божественное когда-либо появлялось на земле….. Я преклоняюсь перед ним как перед божественным проявлением высшего принципа нравственности».63 Но он предлагал поклоняться солнцу так же, как и Христу, как равному проявлению божественной силы.64 Он восхищался Лютером и хвалил Реформацию за то, что она разрушила оковы традиций, но сожалел о том, что она скатилась к догмам.65 Он подозревал, что протестантизм пострадает из-за отсутствия вдохновляющих, формирующих привычку церемоний, и считал католицизм мудрым и благотворным, символизирующим духовные отношения и события впечатляющими таинствами.66
Взгляды Гете на бессмертие зависели от его лет. 2 февраля 1789 года он писал Фридриху цу Штольбергу: «Со своей стороны я более или менее придерживаюсь учения Лукреция и ограничиваю себя и все свои надежды этой жизнью». Но 25 февраля 1824 года он сказал Эккерману: «Я ни в коем случае не откажусь от счастья верить в будущее существование; более того, я бы сказал вместе с Лоренцо Медичи, что те, кто не надеется на другую жизнь, мертвы даже в этой»; а 4 февраля 1825 года: «Я придерживаюсь твердого убеждения, что наш дух — это нечто совершенно неразрушимое».67 Он читал Сведенборга, принял концепцию сферы духа,68 и играл с надеждами на переселение. Он изучал Кабалу и Пико делла Мирандолу и даже иногда составлял гороскоп.69 С возрастом он все больше и больше признавал права веры:
Строго говоря, у меня не может быть никакого знания о Боге, кроме того, которое я получаю из ограниченного видения моих чувственных восприятий на этой единственной планете. Такое знание — это фрагмент фрагмента. Я не допускаю, что это ограничение, применимое к нашему наблюдению за природой, должно быть применимо и при осуществлении веры. Наоборот. Вполне возможно, что наше знание, неизбежно несовершенное, требует дополнения и совершенствования через акт веры.70
В 1820 году он пожалел, что написал в юности мятежного «Прометея», так как молодые радикалы того времени цитировали его против него.71 Он отвернулся от Фихте, когда Фихте обвинили в атеизме.72 «Наш долг, — считал он, — говорить другим не больше, чем они способны воспринять. Человек постигает только то, что ему по силам».73
