10 мая 1774 года умер Людовик XV. Придворные бросились в апартаменты дофина. Они застали его и дофину на коленях, плачущими и молящимися. «О Боже, — взывал девятнадцатилетний юноша, — защити нас! Мы слишком молоды, чтобы править!» А другу он сказал: «Какое бремя! Я ничему не научился. Кажется, что вселенная обрушится на меня».15 Весь день по Версалю и Парижу, а затем и по всей Франции, куда только доносилась эта новость, мужчины, женщины и дети радостно кричали: «Король умер, да здравствует король!» Какой-то обнадеженный парижанин начертал на статуе Генриха IV слово Resurrexit;16 Великий король восстал из мертвых, чтобы вновь спасти Францию от хаоса, коррупции, банкротства и поражения.
Что было не так с правительством? Оно было не таким деспотичным, как прусское, не таким коррумпированным, как английское; в его бюрократическом аппарате и провинциальной администрации было немало хороших и способных людей. Тем не менее монархия Бурбонов не успевала за экономическим и интеллектуальным развитием народа. Революция пришла во Францию раньше, чем в другие страны, потому что средние классы достигли более высокой ступени интеллекта, чем в любой другой современной стране, а бдительный и возбужденный ум ее граждан предъявлял к государству более жесткие требования, чем приходилось предъявлять любому правительству того времени.
Фридрих II и Иосиф II, приверженцы философии и абсолютной монархии, привнесли в политическое управление Пруссией и Австрией такой порядок и компетентность, каких не было в то время во Франции, любившей латинскую расхлябанность и легкость. «Повсюду царили путаница и хаос».17 В Версале Королевский совет конфликтовал по вопросам юрисдикции с министрами департаментов, которые конфликтовали друг с другом, поскольку их функции пересекались, поскольку они конкурировали за одни и те же государственные средства, и поскольку не было никакой власти, которая могла бы привести их политику в соответствие. Нация была разделена на две части: судебную (bailliages или sénéchaussées), финансовую (généralités), военную (gouvernements), церковную (paroisses и provinces). В каждой женералитете интендант вступал в конфликт с губернатором и региональным парламентом. По всей Франции интересы сельских производителей сталкивались с интересами городских потребителей, богатые конфликтовали с бедными, дворяне с буржуазией, парламенты с королем. Нужны были объединяющая причина и властная воля; причина появилась только в 1792 году, а воля — в 1799-м.
Одним из худших аспектов французской жизни было право, и в то же время одним из лучших — судебная система. На юге Франции сохранялось римское право, на севере — обычное и феодальное. «Правосудие, — говорил де Токвиль, — было «сложным, дорогостоящим и медленным».18 — хотя это универсальная претензия. Тюрьмы были грязными, наказания — варварскими; в 1774 году все еще разрешались судебные пытки. Судьи были несменяемы, обычно неподкупны и справедливы; сэр Генри Мэн считал, что юристы Франции «во всех качествах адвоката, судьи и законодателя значительно превосходят своих коллег во всей Европе» 19.19 Они занимали свои должности пожизненно и имели право передавать их сыну. Самые способные из них попадали в региональные парламенты, а самые богатые и влиятельные избирались в Парижский парламент. К 1774 году «дворянство мантии» — наследственные магистраты — стало считать себя лишь немного ниже «дворянства шпаги» по достоинству и заслугам. В депутаты принимали только лиц, родившихся в одной или другой из двух аристократий.
Монтескье утверждал, что «промежуточные органы» между королем и народом будут полезными тормозами для самодержавной власти; в качестве двух таких органов он называл земельное дворянство и магистратуру. Для выполнения этой тормозящей функции парлементы претендовали на право ратифицировать (régistrer) или отклонять любой королевский указ, поскольку, по их мнению, он соответствовал или противоречил установленным законам и правам. Несколько провинциальных парламентов, особенно Гренобля, Руана и Ренна, озвучивали полудемократические доктрины, иногда с руссоистскими фразами о «всеобщей воле» и «свободном согласии нации»; так, Реннский парламент в 1788 году провозгласил, «что человек рождается свободным, что изначально люди равны» и «что эти истины не нуждаются в доказательствах».20 В целом, однако, парламенты были решительными защитниками сословных различий и привилегий. Их борьба с королевской властью способствовала подготовке Революции, но по мере ее приближения они встали на сторону Старого режима и пали вместе с его падением.
