Лена тут же сняла носки и надела новые; трусики надевать не стала, понятное дело: сперва стирать. Я проводил ее до двери, поцеловал и лег спать. После того, как вкалывал почти сутки в магазе, даже во сне видел рабочее место. Бестелесный, замирал в пустом торговом зале, и все пространство магазина можно было вертеть и разглядывать, как трехмерный макет в редакторе. Мой закадровый голос перечислял: кассы, женский зал, отдел «Бутик», отдел «Петит», мужской зал, офис, склад, курилка. Ночная курилка – вот что не давало покоя. Открывались преступные наклонности: сразу смекнул, что там не было камер. Если ты выходил через эти помещения, то через двадцать метров по темному коридору, в котором никого не было, мог пробраться к черному ходу в ресторан, в котором иногда работал администратором мой сосед Пушкин. Это казалось подозрительно просто. Я думал для начала откатить к нему коробку с кожаными куртками, Пушкин сказал, что, в принципе, сможет вытащить на грузовом лифте пару коробок зараз, это не проблема. Мне казалось ироничным, если я, веган, кину магаз модного кала именно на кожаные куртки, которые стоили очень дорого, в районе десятки каждая, и продам их на каком-нибудь интернет-рынке в пять раз дешевле. Вообще, все, что касается сбыта и денег, меня не волновало. Важнее была сама игра, риск.
Поспать удалось всего несколько часов, к четырнадцати нужно было на работу. Пушкин был дома. Когда я вышел из ванны, он, полусонный, ковырялся на кухне.
– Дело такое, Жентяй, – сказал Пушкин. – Я сегодня до двух ночи буду в «Манеже».
– Ох, вчера выходил и вряд ли сегодня останусь, Пушк! Но чем черт не шутит.
Короче, я пока не понимал, что за парень наш сосед Пушкин, но мне хотелось провернуть с ним эту делюгу, чтобы он зауважал меня.
– Просто имей в виду, – сказал Пушкин.
Хоть он был не самым великим поэтом, но какая-то недосягаемая крутизна (по взгляду казалось, что он способен на убийство) в нем была. Мои стихи были лучше, но он был более серьезный мужик, более приспособленный для сложностей жизни. К тому же все бабы вешались на него. Он мог решать сложные задачи на работе и проникал женщинам в мозги, читал их мысли за секунду. Может быть, в этом было гораздо больше поэзии, чем в моем репе.
Чем мне нравился Topshop/Topman – тут не нужно приходить заранее, в отличие от других магазинов. Все честно: рабочий день длился столько, сколько длился – 8 часов плюс полчаса обеда. Десятиминутные перерывы из твоей зарплаты не вычитали, недостача более-менее включена в стоимость товара, в крайнем случае слегка затрагивала директоров. Вместо формы носить можно было свою одежду, если она не особо выбивалась по стилю, куплена в одном из топшопов или просто черного цвета. У меня имелось достаточно шмоток, аккуратно украденных как раз в этом магазине, где теперь работал. И если оставались дырки от биперов, я научился так аккуратно вручную зашивать их, что никто бы не догадался, что я просто вырвал магнитик, защищающий от краж. В общем, носил именно то, что мне по душе. В основном это были джинсовки, толстовки, гоповки и узкие, как колготки, вареные джинсы – стиль, на который я вдохновился, пересматривая «Трейнспоттинг» в очередной раз, и который мне не очень-то шел, между нами говоря. Слишком у меня крупные кулаки и широкие голени, даже при общей худобе я, наверное, напоминал борца, который попытался превратиться в хипстера да так и застрял в начале этой безумной попытки.
Раз в два месяца ты мог выбрать что угодно, вплоть до обуви, – шмот на определенную сумму, и это хорошая прибавка к з/п. То есть впервые я подумал, что где-то задержусь и изучу, как тут все устроено. Карьера меня не интересовала, но было бы интересно перейти в более творческий отдел – например, оформители витрин и залов. То есть это не шаг вверх, но шаг в сторону, и мне казалось, что там мое место, среди этих ночных декораторов. Они под руководством толстенькой Тани ездили из магазина в магазин и постоянно меняли внешний вид точек.
Я с ними пересекался в свои ночные выходы, помогал им, был с ними на равных и был уверен, что туда меня возьмут, как только закончится испытательный срок.
– Приветики, – сказал трансвестит Олег.
– Здорово, сестричка!
Нас поставили вместе на «сэйле». Та еще работенка, никто ее не любит. Но я нормально к ней относился. Осенняя распродажа, и женщины просто хватали всевозможные платья, джинсы, юбки, блузки, пиджачки, перемешивали их, бросали на оборудование, запутывали в узлы, выворачивали наизнанку в примерочных и торговом зале.
– Пожалуйста, возвращайте вещи на вешалках, – говорили мы им на входе в примерочные.
– Пфф, я не буду делать вашу работу, – отвечали эти расфуфыренные бляди.
Один раз я зло посмотрел на такую дамочку и запустил себе под ноги комок шмоток, который она мне протянула. Тетя написала на меня жалобу, но их тут никто не читал, только мы сами ради развлечения. В мужском зале никогда не было такого бардака, да и жалобной книги не было.
