Я забираю свои фигурки и тихонько отчаливаю по направлению к выходу. Компания стоит недалеко от той самой трибуны, на которой оставил меня Вольдемар.
Подняв независимо голову, я прохожу мимо. Никто на меня не смотрит. Последнее впечатление – рука Вольдемара обхватывает за талию незнакомку в дублёнке.
– Граждане катающиеся! До закрытия катка остаётся ровно полчаса! – доносится до меня строгий мужской голос из громкоговорителя. И тут же снова: «Томбе ла неже…» Я вздыхаю. Как верно, но не справедливо: «Падает снег. Ты не придёшь сегодня вечером… И моё сердце кричит от одиночества и боли».
На кухне, из тазика с тёплой водой дедушка отмачивает мне прилипшие к ранам на коленях колготы, а мама в голос ругается:
– Говорила же я тебе, папа… Нечего ей всякую ерунду было покупать. У неё завтра контрольная. Как она пойдёт? Что она напишет? Ей надо думать о том, как в институт поступать…
И совсем поздно, когда я уже в постели, звонит Галка.
– Алька, дашь мне завтра французский списать? А то я сегодня, сама видела, не успела…
Мной одолевают злобные чувства. Но голос у Галки сейчас довольно заискивающий, вовсе не такой, как на катке.
– Ладно, дам, – сонно говорю я, и ковыляю назад в постель.
Перед глазами у меня коньки, мастер из проката, Вольдемар, чернявый, Галка, ещё почему-то Марина Владимировна по-французскому и вышитая дублёнка красивой незнакомки. Мне горько, но как-то одновременно и сладко. Может быть, на будущий день рождения дедушка тоже мне подарит дублёнку… Надо будет осторожно его попросить…
Я уже почти засыпаю и перед самым провалом в сон думаю, что вот задачку по математике мне завтра перед контрольной действительно придётся проверить у Любки Ландсберг. А то она у меня как-то подозрительно не сходится с ответом.
Мы возвращались с моей собакой с прогулки. Во дворах между домами осень раскрашивала прежде зелёное в красное и золотое. Не сильно ожидаемое уже московское солнце просвечивало между стремительно оголяющихся ветвей, и на душе так же, как в воздухе, было свежо, терпко, пронзительно грустно.
Собака моя, крупная и обученная всем премудростям собачьей службы, шла рядом неспешно, без поводка, принюхиваясь к чему-то в кучках сметённых к краю асфальта листьев, поглядывая строго на голубей, разгуливающих по газону вокруг островка высыпанной им каши.
У меня ныло плечо, и пакет с купленными по дороге продуктами казался не в меру тяжёлым. Мне хотелось поскорее домой, к горячему чаю, к компьютеру, к диванной подушке.
– Пойдём сюда, – сказала я собаке и свернула с широкого тротуара на узкую боковую дорожку, проложенную от разных дворов к нашей общей помойке. И собака, определив мой замысел, спокойно обогнула меня и пошла впереди.
Дороги наши слишком часто пролегают мимо помоек. Мы давно уже научились не обращать внимания на запахи, сопровождающие нас на пути к нашим целям. Бредём себе или бежим, не поднимая головы от асфальта, боясь запнуться. И эта конкретная помойка не представляла для меня ни помехи, ни интереса. Дорога мимо неё была лишь средством сократить путь. Но вдруг подняв голову, я увидела дворничиху, раскорячившуюся с коробом на колёсиках, сколоченным из толстой фанеры. В такие короба дворники у нас ссыпают убранные с асфальта листья, сломанные ветки и всякий мелкий мусор. Единственное переднее резиновое колесо короба удачно преодолело придорожную бровку и прекрасно покатилось бы дальше, везя за собой всю конструкцию, если бы не одно из двух задних колёсиков. Железное, маленькое, похожее на подшипник допотопного детского самоката, оно попало перед бровкой в выбоину и никак не хотело выбираться из неё.
Мы чуть замедлили шаги. Собака подняла голову. Наполненный выше меры растительным городским хламом фанерный короб подрагивал, но было не видно, кто же толкает его с другой стороны.
Я свернула с дорожки, чтобы обойти препятствие по газону, собака интуитивно свернула за мной.
Из-за короба показалась дворничиха. Маленькая, как подросток, и какая-то кривоватая, одетая в форменную, не по размеру куртку предприятия ЖКХ, в сбившейся со лба старой вязаной шапке, в разношенных штанах, в великоватых кроссовках, она была неказиста и вызывала чувство брезгливости, смешанное с желанием скорее перестать её видеть. Тёмными и от пыли, и от природы руками она упиралась в фанерную стенку короба и толкала его, толкала, помогая грудью и животом, наваливалась на короб… Короб сотрясался от толчков её рук и тела, но был слишком тяжёл, чтобы так просто сдвинуться с места – не вывёртывалось из ямы колесо.
– Так не вытолкаешь, надо снизу поднимать, – сказала я, подходя. Собака покосилась на дворничиху.
Дворничиха ничего не ответила, только остановилась, не глядя на меня, не поднимая головы, часто дыша.
– Давай, ты снизу поднимай, а я толкну, – зачем-то сказала я, хотя возиться с этим коробом совсем не хотелось.
Она повернула голову и посмотрела на собаку.
