У них у всех хорошо прокрашенные волосы. Рыжие или тёмные – оттенок блонд редко идёт к их сурово выточенным лицам. Но закон или их неписаное правило жизни суровы – никакой седины. Седина – это враг, это то, что противоречит их представлению о молодости.
Многим за семьдесят, большинству за пятьдесят. Они выходят утром в кафе, им не хочется болтать, они сидят, курят, пьют кофе и смотрят в сторону моря.
У них осень.
Когда я училась во втором классе, мы жили в Екатеринбурге на улице Восточной, в недавно построенном хрущёвском доме. У нас было две квартиры. Номер семь на втором этаже, в ней жили бабушка и дедушка. А в девятой, на третьем, мы с мамой. Когда меня во дворе спрашивали: «Куда ты идёшь?», я никогда не отвечала: «Домой». Я говорила конкретно:
– В седьмую.
Или:
В девятую.
Но «в девятую» я говорила реже.
Ребята два мои дома не одобряли. Они считали, что всем полагалось жить вместе: мамам и папам с бабушками и дедушками. Но мне это было как-то неважно. Я жила и жила. Хотя на самом деле, когда я возвращалась домой, я сначала поднималась на третий этаж и заглядывала в замочную скважину. Если мама почему-либо раньше возвращалась, она всегда втыкала в скважину ключ изнутри, чтобы потом его не искать. Если я видела воткнутый ключ, а это было совсем нечасто, то принималась звонить. Мама открывала, хотя и не сразу.
– Иди вниз, в седьмую, – говорила она. – У меня и есть нечего, и работать нужно. А там тебе специально готовят обед.
– Я не хочу есть, – говорила я. – Я хочу домой.
И мама вздыхала, и отворяла дверь, и шла в кухню. Кухня в этой нашей однокомнатной квартире была крошечная и плохо обставленная. Мизерный столик, двухкомфорочная газовая плита, гулкая эмалированная раковина, а какой был шкафчик, я даже не помню.
– Будешь яичницу с хлебом? – спрашивала мама. Я радостно бежала мыть руки.
– Ты музыку выучила?
– Да.
– И уроки тоже?
– Да.
Но я могла и соврать. Инструмент стоял в седьмой квартире, там же был и стол, за которым я делала уроки. А у нас с мамой у окна с балконом располагался её письменный стол, весь заложенный папками и бумагами, у другого окна – её кровать, накрытая розовым покрывалом. Квартира была угловой и поэтому в ней было два окна. Маме из окна жутко дуло, она часто из-за этого простужалась. Мою кровать и большой фанерный ящик с игрушками отделял от общего пространства комнаты платяной шкаф с зеркалом от пола до самого верха. Ещё в этой комнате стояли деревянный раздвижной круглый стол и несколько стульев. А в коридоре ютился детский стульчик – небольшое сиденье на четырёх ножках и спинка с перекладинами. На верхней перекладине я зачем-то тайком вырезала дедушкиным перочинным ножом «Ирочка».
Маме было всегда некогда. Насчёт уроков она верила мне на слово. К тому же за моей кормёжкой, уроками и одеждой следила бабушка. Когда я приходила, мама тоже ела со мной яичницу, глотала торопясь, подбирала жидкое яйцо кусочком хлеба на вилке и всё время говорила мне:
– Ну, ты доедай сама и пей чай. А потом иди в седьмую квартиру.
– Можно я здесь поиграю?
– Ладно, только не мешай. Ты же знаешь, у меня норма – пять страниц в день.
– А когда напишешь, ты пойдёшь со мной вниз?
– Пойду. Только не мешай.
Но она часто не помнила, что говорила, и поэтому не выполняла. Она была поглощена работой.
В тот год мама заканчивала докторскую. Очень сложную и трудоёмкую работу. Эксперимент был уже выполнен, маме нужно было оформить результаты. Защита должна была состояться через несколько месяцев.
Я смотрела, как мама пишет, как составляет таблицы – чертит по линейке, вставляет в квадратики какие-то цифры, зачёркивает, подписывает сверху, разрезает уже написанное большими ножницами, склеивает канцелярским клеем из стеклянной бутылки с резиновой соской.
Я уходила за шкаф, перебирала игрушки, выходила. Мне хотелось общения.
– Можно я буду делать тебе причёску?
– Можно. Только не дери волосы. И не разговаривай со мной.
Я приносила из коридора стульчик, брала расчёску, вставала на него.
Волосы у мамы были очень мягкие, каштановые, в перманентной завивке. Расчёсывать кудряшки можно было сколько угодно – они не развивались. Мама терпела, когда я перекладывала кудряшки сначала справа налево, потом слева направо. Потом мне надоедало.
– Сколько ты страниц написала?
– Пока только три. И три таблицы. Но надо сделать ещё. – Она поворачивалась ко мне: – Я тебя прошу, иди в седьмую квартиру! Ты уже большая, повтори там сама музыку или стихотворение. Вам ведь задают в школе стихотворения?
– Сегодня не задали.
– Но всё равно иди!
Я понимала, что мешаю.
– А ты придёшь?
– Приду. Честное слово. Но если вдруг не приду, ты ложись у них. Завтра в школу я за тобой зайду.
Я шла в седьмую квартиру, учила уроки, учила музыку и прислушивалась, не раздастся ли звонок в дверь. Мама приходила.
– Будешь обедать? У нас свежая уха и вчерашний суп, – говорил дедушка. – За ершами я ездил на озеро к моему рыбаку. Очень наваристая уха!
– А суп с мясом? – спрашивала мама.
– Ещё осталось, кажется, – заглядывала в кастрюльку бабушка.
– Тогда, конечно, суп.
