– Посадят вашего соседа, – равнодушно сказал участковый. – Мышей-то этот кот ловит? Если ловит, давайте его мне, у нас в подвале крысы бегают.
– Пусть уж у нас живёт, – сказала соседка.
Вечером миску кота перенесли в комнату, где стояло пианино. Кот несколько раз подходил к еде, но не ел. Несколько раз прошёлся по дивану, по кровати мальчика, обследовал крышку инструмента, спрыгнул на пол и пошёл в коридор. Несколько недель он спал на своём месте на подоконнике в кухне и время от времени периодически по ночам подходил к входной двери и сидел молча, повернувшись мордой в тёмную щель, из которой дуло. Миску его опять вынесли в коридор, и через несколько дней он стал из неё есть. Потом, постепенно, стал входить в комнату к соседке.
– Зорро! Зорро! – звал его мальчик и пытался развеселить кота купленной на карманные деньги механической мышкой. Кот был равнодушен и к ней, и к верёвочке, вьющейся на манер змеи, и к фирменной когтедралке. Соседка иногда брала кота на колени и гладила, но кот не выдерживал дольше минуты, слегка прикусывал её руку и спрыгивал на пол.
Потом, примерно ещё через год, он всё-таки стал спать на кровати у мальчика, а ещё года через полтора опять научился мурлыкать. Но счастливого выражения морды, такого, как появлялось у него, когда он спал на постели с пьяным Андреем, никто у него больше никогда не видел.
Умер Зорро, не дождавшись прихода своего хозяина, всего несколько месяцев.
Андрей освободился здоровым тридцатитрёхлетним мужиком и появился в своей комнатушке с одной единственной сумкой и с какой-то женщиной. Жить они начали по-старому. То исчезали, то появлялись. На общую кухню выходили редко – ничего не готовили.
Соседка хотела Андрею как-нибудь сказать о Зорро, но он не спросил, и она не сказала.
Через некоторое время Андрей вместе со своей гражданской женой съехали куда-то, уже навсегда. В их комнатушку никто не вселился. Так она и стояла закрытая. Мальчик, играющий на фортепиано, тоже вырос, перестал играть и уехал учиться в другой город. Женщина осталась одна. Но когда вдруг где-нибудь заходила речь о верности и достоинстве, она всегда рассказывала о Зорро, и, судя по её рассказу, не было в мире кота умнее, красивее и порядочнее Зорро.
Господи, что за невозможное время – осень! Холодно на улице и в квартире. Вторые сутки сечёт, не переставая, дождь. И одиночество, и тяжёлые мысли… Нет, собственно, я не одна, я с собакой. Вон она лежит на своём месте, в коридоре, положив голову на лапы, и смотрит на меня. Она голодна, время ужина. Но я не кормлю её, я жду. Я жду, что во дворе сейчас раздастся шум машины и приедет тот, кого я люблю, с кем живу двадцать лет. Мой муж. Он позвонит и, не поднимаясь на этаж, спросит:
– Ты собаку кормила? Если нет, то я подожду в машине. Пойду с ней погуляю. Она поест, и ты выпустишь её из подъезда. – Джери известен этот ритуал. Он длится почти всю её жизнь.
Я стою у окна, прижавшись лбом к стеклу, загородившись ладонями от электрического света, и пытаюсь разглядеть двор внизу. Все места на стоянке машин уже заняты, кроме одного, нашего. Все вернулись домой, только он, мой муж, с каждым вечером возвращается все позднее.
Собака громко вздохнула за моей спиной.
– Ну, что, Джери, давай буду тебя кормить.
Она приподнимается на передних лапах, повёртывает морду, следя за моими передвижениями. Я усмехаюсь, мы с ней обе не молодеем. Раньше она при стуке миски вскакивала и мчалась в кухню, виляя хвостом. Теперь у неё, видимо, болят кости. Если считать собачьи года относительно возраста человека, то, согласно принятому коэффициенту один к шести, Джери теперь существенно старше меня. Почему собаки живут так мало?
Я сыплю в её миску корм, нарезаю мясо, обвариваю его кипятком.
– На, Джери, ешь!
Она ест, а я опять подхожу к окну. Нет, не подъехал. На нашем месте между машинами зияет черный мокрый асфальт. Что за мука так ждать каждый вечер! На мой стандартный вопрос: «Почему так поздно?» – я теперь всегда получаю стандартный ответ:
– Много работы.
– Но раньше ты приходил вовремя?
Пожатие плеч в ответ:
– То было раньше.
И больше невозможно вытянуть ни словечка. Стандартный ужин у телевизора, стандартный отход ко сну. Моя тихая жалоба перед сном: «Мы с тобой никуда не ходим, ни о чём не разговариваем…»
И такой жене громкий, равнодушный ответ:
– Знаешь, я устал. О чём говорить? А гулять тебя и не выгонишь. Даже с собакой. Сама вечно ждёшь меня с работы, чтобы я ней ходил.
Это правда, я жду. Холодно, не хочется одеваться. Тоскливо ходить одной под дождём. Даже с собакой. Да и Джери теперь не та, что раньше. Не хочет много гулять. Пройдёшься с ней до угла, она там присядет на травке и домой. Нет, в принципе, она все ещё любит прогулки. Но это по выходным, когда мы с мужем всё-таки вместе выходим с ней из дома и идём рядом, но думаем каждый о своём. И тогда она идёт чуть впереди или сзади и время от времени грустно вздыхает.
