К году Джери полностью соответствовала классическим овчарочьим стандартам. Из чёрной она стала чепрачной. Это означало, что хотя голова, шея, спина, бока и хвост у неё обросли блестящей густой чёрной шерстью, на мордочке, на животе и лапах шерсть стала нежного бежевого оттенка, и выглядело это так, будто светлую лошадку покрыли чёрной попоной – чепраком. А на груди у Джери на бежевом фоне отчётливо вырисовывались два абсолютно симметричных чёрных треугольника, как крылья большой бабочки. Вообще, для собак, как я потом узнала, признаком породы является симметрия в окраске. У Джери симметрия была полной, классической, в точности, как описано в руководствах по собаководству. И даже самый главный признак овчарочьей породы – хвост – был ровно таким, каким полагается быть у самых элитных и дорогих собак, ни на сантиметр ни длиннее и ни короче. Но самое главное, породе соответствовала не только внешность Джери, но ее ум. Овчарки – сторожевые собаки. Джери умела сторожить всё и всех. Она сторожила дом, мои сумки в магазине, меня, отгоняла всех, включая пьяных и гаишников, если кто-то осмеливался подойти ко мне не просто с сердитым видом, а с видом неласковым. Она охраняла нашу машину и даже наш семейный покой. Когда соседи шумели, она начинала лаять, требуя тишины и уважения, потому что шум, по её овчарочьим понятиям, создавал угрозу нашему дому. Она была нетребовательна и не капризна, она выполняла команды с радостью и достоинством, она могла довольствоваться самой простой едой, а когда у меня не было денег на мясо, не просила и не клянчила еду со стола, а ела всегда только то, что клали ей в миску. Как я сейчас понимаю, Джери была идеальной овчаркой. Единственное, что она не выносила совершенно, это когда разбегалось её стадо. Настоящего стада ей, видимо, не хватало по жизни, а наша маленькая семья из двух человек была его заменителем. Но однажды, когда она уже была совсем взрослой, на прогулке за городом мы увидели, как виртуозно она выполняет свою природную миссию. Мы шли по дороге и нагнали стадо коз. Их пас пожилой мужик, который к своим обязанностям относился вполне равнодушно: козы у него забредали в придорожные канавы и легкомысленно удалялись в заросли кукурузного поля.
Этого Джери вынести не смогла. Её никто никогда этому не учил, но она с отчаянным лаем помчалась вдоль стада и очень ловко, мгновенно отыскивая блеющих отщепенцев, толкала их своими боками на дорогу в точности так, как работают хоккеисты в ответственном матче у бортика.
– Эк же, какая собака! Мне бы такую, – сказал мужик, крутя головой. – С такой собакой вообще целый день спать можно.
– Овчарка! – сказал мой муж. – Одно слово. Умнее человека. Чтобы всех козлов загонять в одно стадо.
И мне казалось, что Джери будет жить с нами вечно. С годами она не выглядела старой. Правда, на подбородке у неё появились седые волоски, она немного как бы просела, и желудок её работал уже не так хорошо, как раньше, но она ещё всё так же хорошо бегала. Правда, она уже не прыгала с азартом через ограды, а норовила либо проскочить сбоку, либо подлезть внизу. Но это можно было отнести не только за счёт её возраста, но и за счёт её собачьего ума. Она будто говорила нам: «Не девочка я уже, чтобы как раньше прыгать через заборы». И мы прощали ей её собачью дерзость – отказ выполнять веление хозяев. И она понимала и принимала наше великодушие. Зубы у неё только постепенно стирались, как человеческий брак. Зубы ведь у всех, и у собак, и у людей, начинают портится с годами, и если их не укрепить или не заменить на искусственные, то они разваливаются, иногда и не поймешь с чего. Вроде надкусишь кусочек хлеба или конфету, а он и кряк! Так же и браки. Вроде всё тихо, мирно, ни тебе жёсткой скорлупы внутренних противоречий, ни скуки навязшей в зубах сексуальной карамели, и вдруг взрыв, пожар, наводнение, сломана челюсть, синяк и почему-то как-то очень обидно и по-новому звучит слово «дурак!» или «дура».
В тот тёмный промозглый вечер, когда я ждала мужа, глядя в окно, мы с ним неожиданно, как потом выяснилось для обоих, разругались насмерть. Всё началось с какого-то глупого пустяка. Двадцать лет брака, двенадцать из которых прошли вместе с Джери, были не шуткой. Какой-то пустяк привёл в действие взрывной механизм застарелых обид, и обоим было уже невозможно остановиться. Холод за окном, рано наступившая осень, лето без отдыха, невозможность поехать на юг, нестабильность, усталость, отсутствие денег…
– Если ты не прекратишь истерику, я уйду, – сказал муж, появляясь на пороге ванной комнаты, где я рыдала под звук льющейся из всех кранов леденящей душу воды. Не исключено, что одной из косвенных причин ссоры было как раз отсутствие отопления довольно продолжительное время. Черт её знает, почему и воду отключили в такую погоду.
– Мне надоело, – в голосе его была не угроза, а решимость. И не сами слова, а их тон подстегнул меня к действиям. Слёзы высохли на моих щеках.
