Дверь подъезда была заперта. С отчаянием я вошла внутрь, придавила дверь каким-то найденным кирпичом, чтобы она не закрылась, поднялась по лестнице до квартиры, спустилась на лифте, снова поднялась, напялила на себя три куртки, взяла зонт и снова вышла на улицу.
Какая-то ужасно грязная, мокрая и худая собака понуро вошла в тень нашего дома и, прихрамывая, крадучись, пошла вдоль отмостки. Я не узнала её и только на всякий случай позвала: «Джери!»
Она нерешительно остановилась, не повернув ко мне головы, но какое-то потустороннее знание толкнуло меня. Я осторожно, чтобы не спугнуть, направилась к ней:
– Джери. Иди ко мне.
Да, это была она. Подавленная и жалкая, она молча стояла, дрожа всем телом, но, когда я приблизилась к ней и стала гладить её голову, она открыла рот и бессильно легла на мокрые плиты у моих ног. Где она была, сколько километров пробежала?
Взрослые овчарки могут весить больше тридцати килограммов. Я не смогла поднять её на руки и тащила её, грязную, вдоль стены, потом по ступенькам к лифту, а она, коротко судорожно дыша, высунула язык и виновато смотрела на меня, а голова у неё заваливалась на бок. Когда мы с ней заползли в квартиру, я даже не стала сразу мыть её губкой, а просто кинула под неё старую простыню, сверху накрыла байковым одеялом и, стянув с себя ворох грязной одежды, стала греть воду в кастрюле, чтобы помыться самой. Я налила ей молока, дала воды, но она не стала пить. Когда я вышла из ванной, она всё ещё лежала в той же позе на боку с вытянутыми лапами, как я её оставила. Я налила в таз воду, оставшуюся от моего мытья, и вымыла ей лапы и живот, потом бока, вытерла насухо спину и голову, подтёрла пол и села с ней рядом. Я была и сердита на неё за то, что она убежала, и счастлива от того, что она нашлась. Я гладила её влажную шерсть, покатый лоб, треугольныме уши. Она тихо лежала рядом со мной, положив голову возле моего колена. До утра оставалась всего пара часов. И мне нужно было идти на работу.
– Ладно, Джери, давай поспим хоть немного, – сказала я. – Миску я тебе оставляю, захочешь, пей. – И ушла от неё на диван. От бега я чувствовала себя полумёртвой, полуживой. Мышцы гудели, в голове не осталось ни одной мысли. Единственное, что я могла сообразить, слава богу, что Джери нашлась. И заснула мгновенно.
Муж открыл дверь своим ключом ровно в шесть. Я это поняла по тому, как неожиданно громко взвизгнула Джери. Потом я услышала какой-то непонятный, издаваемый ею шум: не обычное радостное цоканье когтей по полу, а какой-то звук, похожий на волочение тяжёлого тела, но не придала этому значения, сжалась на своём диване, мне смертельно хотелось спать. Ещё хоть десять минут, чтобы меня никто не трогал. Муж прошёл в комнату, не обратив внимания на собаку. Он и не подозревал, что она бегала за ним по улицам. Он ничего не знал, ни о бессонной проведённой мной ночи, ни о Джери.
– Нам надо разобраться, – заявил он, подойдя к моему дивану. Я нарочно отвернулась лицом к стене и закрылась одеялом с головой.
– Можешь мне объяснить, чего ты всё-таки хочешь? – сказал он в мою спину.
По тону я определила, что он пришёл мириться. Я повернулась к нему и залилась слезами. Я была должна, просто обязана донести до него, что я совсем не истеричка и дура, а требования мои справедливы, и возмущение моё развивалось не на пустом месте…
С дивана я увидела, что Джери ползёт к нам, волоча задние лапы. Из-под хвоста за ней тянулся буроватый след.
– Джери, иди на место! – сказал муж, ненавидящий беспорядок. – Ах, ты ещё и обделалась! Этого ещё не хватало!
Но я уже поняла, что что-то не так. Я быстро села на диване и в ужасе смотрела, как странно она движется.
– Джери!
– Ты не можешь оставить собаку в покое? – муж стоял спиной к ней и в голосе его слышалось раздражение. – Мы можем поговорить, наконец, или нет? Ты ведь этого хотела?
– Отстань! – Я соскочила с дивана.
Джери не могла больше ползти. Она медленно поводила на месте передними лапами и силилась поднять голову. Хвост бессильно тянулся за ней по полу упавшим меховым канатом, вымазанный жидкостью, вытекающей из отказавшегося служить тела. Но по мученическому выражению глаз можно было понять, что Джери ужасно стыдится, что с ней произошло что-то невообразимо плохое, чего она не в силах предотвратить и изменить. Я не знаю, чувствовала ли она физическую боль, но мука душевная отражалась на всей её морде и на той части тела, которую ещё не парализовало. Я не знаю, как это выразить, но всё её ещё оставшееся в живых существо молило: простите меня, простите, простите!
До мужа дошло.
– Джери! Что с тобой?! Мы тебя любим! – сказал он и опустился перед ней на колени. – Ты не волнуйся, Джери, ничего страшного, это всё пустяки!
