— Еще неделю, — Перевалов шумно допил пиво. — Один хрен ничего не продается.
— Место плохое, непроходное, — сказала мама
— Это да. Но и на проспекте ничего не покупают. Картины никому не нужны, — буркнул Перевалов.
— А сколько стоят «Желтые цветы»? — спросила я.
Натюрморт с желтыми цветами я видела на выставке. Это был шедевр.
Перевалов посмотрел на меня ласково:
— Тебе за пять отдам.
— Аствац им![29] — Лариса потемнела лицом.
— Тот большой желтый натюрморт?! — переспросила я.
— Да. В воскресенье можешь забрать.
На мой взгляд, это была лучшая его работа. Лариса смотрела в пол. Перевалов — мне в глаза. Я вспомнила то, что не хотела вспоминать. Как однажды, спасаясь от дождя, забежала к нему после университета. Он напоил меня, продрогшую, чаем. Я никак не могла согреться, и он налил деревенской наливки. Себе и мне. Потом спросил:
— Хочешь, рисовать тебя научу? Это легко.
Я взяла длинную кисточку. Он взял мою руку в свою большую ладонь и стал водить прямо по нарисованной уже, свежей картине.
— Испортится же! — испугалась я.
— Лучше станет.
Он развернулся, посмотрел своими синими глазами, золотая борода защекотала мне щеку.
Голый Перевалов был гипсово бел и так грубо слеплен, что наводил скорее на мысли о силе тяжести и трения, чем о любви. На меня напало оцепенение. Перевалов, который, похоже, всю жизнь имел дело с более расторопными девицами, тоже растерялся. Мы неловко повозились минут пятнадцать как два прыщавых восьмиклассника.
— Тебе надо развивать эрогенные зоны, — сурово констатировал Перевалов и принялся искать свои трусы на полу среди тряпок, перемазанных краской.
— Такие, черные с ромбиками, — твердил он. — Помоги!
По классике сюжета в дверь должна была позвонить моя мама или его жена. Но никто не приходил. И Перевалов, натянув трусы и усевшись напротив, стал твердить, что теперь обязан на мне жениться. Что я очень молода и толку от меня как от женщины пока никакого, но это ничего. Он пойдет к моим родителям завтра же, просить моей руки. Я представила Перевалова в трусах с ромбиками, который идет просить моей руки. Родители были старше его всего на пять лет. Я представила их вопросы, и как позорно вскроется сегодняшнее происшествие.
— Не надо ничего просить! — сказала я.
— Почему?
— Ну не было же ничего, чего просить?
— Руки.
— Зачем?! Вы женаты.
— Разведусь.
— Зачем?
— Чтобы сберечь твою честь.
— Вы ее и так сберегли.
Перевалов грустно задумался.
— То есть ты не хочешь, чтоб я просил твоей руки?
— Нет.
Уже потом у Перевалова появилась женщина со связями. Мы держались легко и остались друзьями.
— Я куплю ее за восемь, — сказала я.
Лариса посветлела лицом.
— Говорю же — пять, — нахмурился Перевалов.
— Не переживай, у меня есть деньги, — сказала я.
Глаза Перевалова стали тяжелыми.
— Хлеб закончился, — сказала мама, накрывая на стол. — Съездишь? Как без хлеба есть.
Я встала, взяла со стола ключи. У машины меня догнал Перевалов:
— Коньяка возьмешь? Армянского.
— Возьму.
Он попытался сунуть мне деньги.
— Не надо, это будет в счет картины.
— Спасибо, ты — прелесть!
— Не за что, Перевалов-джан.
Перевалов приблизил лицо и цепко смотрел своими холодными глазами в мои:
— Хорошие цветы, да? Вряд ли что-то лучше напишу.
— Напишешь, конечно. Если что — я тебе эту верну, — отшутилась я.
— Если что, — повторил Перевалов.
Потом засмеялся, потрепал меня по плечу. Медвежьей походкой пошел к столу. Я вспомнила, как десять лет назад его двоюродный брат, веселый деревенский парняга, взял и разрядил дробовик себе в голову. Перевалов сам белил после похорон потолок.
Желтые августовские поля мелькали по сторонам. Картинки из прошлого всплывали в памяти. Улыбчивая Любка, которая дарит нам деревенский мед. Любка на выставке, в безвкусном платье, открывающем полные кривоватые ноги, и насмешливый взгляд моей мамы, красивой, как из журнала. Перевалов в кресле-качалке, нога на ногу, вполне счастливый, если бы ему не взялись объяснять, что такой как он не может быть счастливым с такой как Любка. Мама с телефонной трубкой возле уха, прикрывающая дверь на кухню. Мама сегодняшняя, постаревшая, угодливо подливающая чай жене Перевалова.
Задумавшись, я пропустила поворот к ближайшему магазину. Я доехала до следующего, но и там мне не захотелось сворачивать с дороги. Она бежала к горизонту, к нарождающемуся месяцу.
Теплые сумерки ложились на поля, и цикады, как невидимый божий хор скребли шероховатостями, стачивая самих себя. Цикады пели.
Когда Гоша вышел из дома, день уже кончался. Зимнее солнце трогало макушки деревьев и светило издалека.
«Надо идти к пруду», — подумал Гоша. — «Там всегда солнце».
На светофоре цифры долго отсчитывались назад — сорок восемь, сорок семь, сорок шесть, сорок пять, сорок четыре (как маме), сорок три, сорок два… двадцать, девятнадцать, восемнадцать, семнадцать, шестнадцать, пятнадцать (как Гоше).
Потом добежали до нуля, и Гоша собрался идти, но цифры передумали и снова запрыгали: девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Вместо нуля зашагал зеленый человечек, и Гоша тоже зашагал.
