И не знает Валя теперь, жив он в Царствии Небесном или мертв, кто его, дурня, разберет. Но несет сюда и куличи, и пестрые яйца, и себя, пахнущую яблоками. Стоит и смотрит на него, живая и влажная, как весенняя земля. И все из нее всходит, все воскресает. Все, кроме белокурого дурня, потому что нет его в земле. Была бы хоть частица, хоть семечка, влажная Валя посадила бы ее в себя и воскресила, вырастила бы новых белокурых дурней. Но нет, нет ничего, все осталось на чужой сухой земле.
И стоит влажная Валя, и не может заплакать.
Не люблю голубей, синиц и, вообще, птиц. У них пустые глаза и холодные лапы. Что в них хорошего — даже в руках не подержишь.
А Валька птиц жалеет. Зимой сыплет, сыплет на балконе. «Холодно им», — говорит. Весной на балкон не выйти — всё засрано. «Охота тебе, — говорю, — в говне возиться? Думаешь, они понимают что-нибудь?» «Если им Бог крылья дал — значит, не такие они простые. Иисусу на плечо при крещении кто слетел?» «Кто?» «Святой Дух. Белым голубем». «Это другой голубь был. Еврейский. Он питается нектаром и амброзией. А московские по помойкам шарятся. Хуже крыс. Представляешь, прилетел бы такой голубь и всех…» «Коля, ну что ты такое говоришь?!»
У Вали нет детей. А когда нет детей, бабы совсем дуры к старости делаются. Мерцающее безумие в глазах. Это я у какого-то писателя читал.
Хотя так Валя хорошая. Гораздо спокойнее других баб. И заткнуться вовремя умеет. Это очень важное свойство для бабы — уметь вовремя заткнуться. Даже важнее, чем большая грудь. Но у Вали и с грудью все хорошо. И готовит вкусно. Вот только голуби эти. У нас последний этаж. Они весной птенцов выводят. Так ухают. Сроду не сказал бы, что это голуби. Динозавры какие-то.
Только один раз я им благодарен был. Когда Валька меня с соседкой застукала. Кто же знал, что у них свет на заводе вырубят, и она в три часа домой вернется. А там — мы. Тонька — баба наглая. После душа в Валин халат обрядилась. Мне это как-то неприятно было, но я постеснялся сказать. А тут Валя пришла. Ничего не сказала. Взяла хлеб из сумки и вышла. Тонька что-то ей вслед лепетала, мол, что просто в душе помыться зашла, а она молча к лифту — и всё. Я Тоньку по-быстрому выпроводил и побежал Валю искать. А чо ее искать — у дома стоит. Батон на землю крошит. А кругом голуби. Воркуют, кружатся. Весна была. Я к ней подошел, хлеба отщипнул и тоже голубям бросил. Она на меня посмотрела и улыбнулась. Вроде как простила. Чудная баба. У меня лучше и не было.
Погибла Валя. Весной. Идиотская история: грузовик сбил в переулке прямо рядом с нашим домом. Там машина раз в час проезжает. Водитель непьющий, стаж большой, трое детей. На суде плакал. Смотрю на него: хороший мужик, как так? Оправдали.
Я требовать пересмотра не стал. Что человеку жизнь портить.
Тонька через месяц ко мне перебралась. Перед соседями стыдно, но с ней легче как-то. Она баба энергичная.
Первым делом кормушки все птичьи поснимала и балкон вычистила. «Срань тут развели», — говорит. Понятно, на кого намекает.
А голуби все равно ухают и ухают, особенно ночью. И по алюминиевому козырьку с той стороны ходят, когтями цокают. Цок-цок. Тонька отраву им сыпала — не едят. Тогда она придумала вход законопатить. Балкон старый, между козырьком и крышей — зазор, они там и живут. «У них же птенцы там», — говорю. «Ну вот и отвадишь».
В общем, я входы им заколотил. Птенцы несколько ночей пищали, скреблись. И большой голубь снаружи бился. Крыльями хлопал. Я встать хотел, но Тонька за руку держала. Хватка у нее мертвая. Утром затихали, вроде и ничего. А потом и ночью стало тихо. Тихо-тихо. Никто не скребется, крыльями не хлопает. И так вдруг сделалось мне страшно. Не знаю, из-за чего. Не из-за голубей, конечно, а как будто Валя еще раз умерла. Тонька тоже тишины забоялась и сказала: «Убрать завтра надо.»
И к стенке отвернулась. Лежит, пальцем по обоям водит.
— Шла бы ты домой, — говорю.
Она обернулась, лицо моё увидела — и послушалась.
Только она дверь захлопнула, я стремянку взял — и на балкон.
Дождь льет. Расконопатил всё, руками гребу, говно на голову сыпется, шелуха, скорлупа. Дальше не достаю. Пошел, швабру взял, таз подставил, выгреб птенцов. Фонариком посветил.
Четверо их было. Страшные. Перья слипшиеся. Трое обычных и один как будто белый. Выкинул всех.
Утром Тонька за вещами пришла. Я извиняться начал, остановить её пытался.
Извиняюсь, а сам боюсь, что останется.
Послала меня. Ушла.
А я что-то обессилел совсем. Прилег. Воскресенье, на работу не идти. Задремал. Просыпаюсь и слышу — цок-цок.
Ходят.
Крыльями хлопают.
Возвращаются.
Жить на природе с дочерью-подростком, матерью-начальницей и отчимом-кузнецом — это вам не по литературным фестивалям шастать. Тут нормальная жизнь начинается, где нужно за каждое слово отвечать.
