Женька Мякишев, неожиданно ставший душой Волынина озера, очень хотел и многое мог бы сказать людям — существам крайне интересным, тем более интересным что он сам ещё недавно был одним из них. Будучи сущностью, пронизывающей всё мироздание и непосредственно ощущающей всю его структуру, во всех деталях, от бесконечно малых и до бесконечно больших, он хотел бы объяснить людям что изучать эмпирические объекты различного масштаба, и вдобавок, в разных научных дисциплинах, разными методами, часто несопоставимыми, и в разных традициях, опираясь на показания разных органов чувств и разнородных приборов, без тотального сопоставления их друг с другом и увязывания всех фактов и частных теорий в одну общую — это ещё не наука, а её преддверие, накопление фактов. А настоящая наука возьмёт старт когда отдельные частные теории начнут объединяться в одну универсальную, которая к тому же будет обладать гораздо большей предсказательной способностью во всех сферах чем любая частная теория в своей области, и в гораздо больших пространственно-временных масштабах. И тогда люди и то, с чем слилась Женькина душа и чему у него не было ещё названия, возможно сумеют намного лучше понять друг друга.
Разумеется, Женька не пытался объяснить такие вещи простым деревенским людям. Ему и самому-то крайне не хватало терминологического словаря чтобы перевести живую плоть ощущаемой им непосредственно Природы в организованный набор символов, которые только и способны понимать люди. Для этого ему позарез нужны были контакты с учёными. Прежде всего нужно было найти профессора Циолковского, о существовании которого Женька узнал, покопавшись в памяти Дуэйна, который сам узнал о нём, покопавшись в памяти адмирала Шермана.
И поэтому Женьке нужен был драконолёт, способный долететь не только до Кубинки, но и до Сахалина, и привезти профессору Циолковскому драгоценный шип-имплант, чтобы спасти его от всё усиливающейся радиации, и чтобы потом можно было вести со спасённым профессором академические беседы так словно они сидят в креслах друг напротив друга, и при этом один находился бы в своей квартире в городе Долинске, а другой — на дне Волынина озера.
Женька знал наверняка что профессор Циолковский жив, потому что он не нашёл его души в гигантском массиве душ, ждущих своей очереди на реинкарнацию, который немудрящий Петрович называл попросту «безличкой», а значит душа профессора находилась пока что в его теле. Каким образом Женька Мякишев искал душу профессора Циолковского, которого он ни разу в жизни не встречал, выходит за пределы человеческого понимания, в том числе и автора этих строк, и вероятно навсегда останется тайной за семью печатями.
У Женьки были интересные вопросы и к самому себе. Ведь он изучал не только весь мир вокруг себя, но и себя самого. Он пытался понять, почему та субстанция, которая поглотила его душу и, объединившись с ней, обрела новые свойства, так настойчиво пыталась перенаправить основной вектор жизни человечества, тысячелетиями прикованного ко всяких пустым и суетным вещам, и заставить его более внимательно относиться к своей среде обитания и скрупулёзно изучать эту среду и свою собственную природу. Ответа на этот вопрос он пока не находил. Возможно, профессор Циолковский мог бы помочь ему с ответом.
Завершив вышеописанную нить рассуждений, Женька Мякишев отключил внутри себя не нужный ему пока эмулятор человеческого мышления и мгновенно перестал быть Женькой Мякишевым. Он сконцентрировался в плотный энергетический сгусток, опустился на полуторакилометровую глубину и ощетинился неопределимыми никакими земными приборами тончайшими эфирными струнами планковской длины, в масштабе которой, если верить физикам, полностью искажается Евклидова геометрия. Выстроив эти струны в невероятной сложности ажурную структуру, он начал с её помощью извлекать из взвешенной в озере разнообразной органики и неорганической донной материи необходимые ингредиенты для создания крылатого чудовища с пилотской кабиной, которое через несколько часов полетит сперва в Кубинку, а потом через несколько дней — на Сахалин.
Полковник Аксёнов, окончив совещание, посмотрел на свои именные командирские часы. С момента начала совещания прошло меньше минуты, примерно как он и расчитывал. А если бы говорили ртами и слушали ушами, то потеряли бы по меньшей мере минут сорок. Собственно, и на часы ему смотреть было теперь не обязательно: после памятного укуса лесного шершня, насланного нечистой силой обитавшей в озере, помимо умения мысленно переговариваться и читать чужие мысли на расстоянии, полковник и все ужаленные бойцы обрели также и абсолютно точный таймер прямо в голове, который делал всякие часы излишними, как и вышеупомянутый компас. Полковник ощущал теперь магнитные поля не хуже чем свет или запах. Ну, а о счётчике Гейгера и говорить не приходится, радиация теперь воспринималась всем телом так же ясно как горячие лучи солнца, прохладные струи воды и дуновение ветра.
