Тем временем поезд прибыл на Казанский вокзал столицы. В дороге нас сопровождали два офицера военной кафедры. Они повели нас в метро. Ярко-красная буква «М» горела перед глазами, как в известном стихотворении С.Маршака. Первое же подземелье станции «Комсомольская» поразило своей монументальностью и изяществом. Как из сказки, из туннеля выплыл поезд, и все мы вошли в вагон на мягких подвесках, качающихся под нашими ногами. Я про себя подумал: «Чудо-
техника!». С пересадками мы доехали до Рижского вокзала, откуда, как нам сказали, электричкой доберемся до места нашей дислокации. Но некоторое время электропоезд нужно было ждать. Мы любовались ажурной конструкцией бело-зеленого вокзала. Удалось даже походить по окрестным кварталам города. Помнится, я вышел на «Колхозную площадь» и долго-долго задирал голову вверх, разглядывая добротные высокие дома свежей застройки. Глядел я на них не только с восторгом и восхищением, но и с какой-то затаенной грустью в глазах. Перед ними наряду со столичными домами вставали в параллельный ряд наши убогие деревенские хибары под соломенными крышами без электричества и многочисленными удобствами во дворах и на улице. «Да, – произносил я почти вслух, – теперь меня не удивляет, почему деревня живет так бедно. И над ней постоянно разносится заунывно-протяжный скрип тележных колес – почти все из достижений прогресса».
Между тем электричку подали, и мы покатили дальше – служить Родине. Вскоре после того как миновали г. Волоколамск, на каком-то переезде прозвучала команда: «Выходить!» К этому мы были уже готовы. Нас поджидала грузовая машина-вездеход, крытая брезентом. Мы попрыгали в ее кузов и по разбитой проселочной дороге прибыли на место нашей службы. Это была открытая местность рядом с протекавшей рекой Ламой. На этой местности стояли большие ангары-палатки, в которых нас и разместили. Внутри палаток стояли сверхпрочные двухъярусные кровати и тумбочки. Больше, кажется, ничего там и не было. Да больше ничего и не надо было: там мы находились только ночью, когда спали. Весь световой день мы маршировали, учились и работали. В первый же день нас обмундировали. Всем по размеру выдали летнюю солдатскую форму и кирзовые сапоги.
На следующий день меня, Женю и Юру (мои однокурсники по Казани) поставили в наряд по обеспечению полевой кухни дровами. Дрова находились пока в виде бревен. Нам предстояло их распилить и расколоть до состояния поленьев. Нам выдали большой топор и пилу. Городские ребята Женя и Юра стали пилить. Очень быстро они поняли, что дело вовсе не сдвигается с места: пилу никто ни разу никогда не точил, и она не имела развода. Оценив обстановку деревенским взглядом, я понял, что такой пилой нам не выполнить наряд и за целую неделю. А это означало, что огня в печи не будет, пища в столовой не приготовится и воды для мытья посуды тоже не будет. Я вынужденно решился
проявить активность и обратился к кому-то в хозяйственной службе. Там, поискав, мне выдали напильник. Что делать дальше, я знал по опыту деревенской жизни. Убив целый час, а возможно, и больше драгоценного времени, пилу я наточил до удовлетворительного состояния. Не имея настоящего прибора, лезвием топора я сделал довольно грубо развод на зубьях пилы. Женя и Юра облегченно вздохнули, когда принялись пилить снова. Мы потеряли много времени, и по лагерю стали распространяться слухи, что мы наряд срываем и подставляем себя под серьезное наказание.
Позора нам удалось избежать: кухню дровами мы обеспечили. Другая троица из наших казанских сокурсников выполняла наряд по мытью посуды. В этот же день они мыли посуду горячей водой с использованием порошка горчицы. В лагере было трехразовое питание. В месте с нами курс молодого бойца проходили студенты военных кафедр из Тулы, Москвы и Ленинграда. Одновременно в лагере находилось 500 бритоголовых студентов-старшекурсников. Так вот, те наши ребята, что стояли на мытье посуды, едва успевали вымыть посуду после завтрака, как после обеда она возвращалась к ним снова в грязном виде и в прежнем количестве. После ужина все повторялось снова. За качеством мыться зорко следили строгие санитары: они выборочно брали посуду, проводили по ней белоснежной тряпкой, и если малейший след на ней оставался, всю вымытую посуду заставляли перемывать. Наши ребята вечером показали нам свои руки после такой работенки: никаких ногтей на пальцах почти ни у кого не осталось, их изъела горчица в горячей воде. Я вначале подумал, что это из-за неумелости тех, кто там работал. Но когда в следующий раз я сам попал в такой наряд, тоже начисто лишился доброй половины своих ногтей.
