Мы очень много маршировали по плацу. Лично мне эти маршировки да и большие марш-броски серьезных неудобств не доставляли. В деревне ноги мои основательно закалились. Правда, в июньскую жару портянки сильно потели, и на привале я старался переобуться, просушив на солнце портянки и ноги. Многие горожане, в особенности москвичи и ленинградцы, никогда не носившие сапоги с портянками, на маршах бедствовали: сбивали и до крови натирали ноги. Командование лагеря в мучительных раздумьях разрешило им все же вставать в строй в домашних кедах. Брюки-галифе и кеды рисовали в строю наглядный образ пленных немцев времен Великой Отечественной. А марш-броски
выполнялись на полном серьезе по 10 и более километров кряду с форсированием, иногда неоднократным, реки Ламы. Эта река чем-то похожа на наш Кичуй, но менее глубокая. Ее мы форсировали без каких-либо плавсредств, хотя порой погружались в воду по пояс и выше.
В первый раз я почему-то очень наблюдал за майором, который командовал нами во время марш-броска. Мне думалось, что он для себя выберет в Ламе место помельче или вообще найдет сухой переход, пока мы булькаемся в воде в сапогах и форме. Нет и нет! К его чести, он первым шагнул в начищенных до блеска офицерских сапогах и ладно сидящей на нем форме в нашу же воду и местами даже вплавь покорил Ламу, подавая нам пример. А он дорогого стоит! После форсирования сделали короткий привал: вылили из сапог воду, отжали форму и замаршировали дальше…
В каком-то заброшенном карьере мы учились стрелять из автомата Калашникова и пистолета Макарова. Автомат действительно бьет очень точно: почти все с первой попытки не только попали в мишень, но и выполнили норму по этой стрельбе. И все же один случай запомнился мне на всю оставшуюся жизнь. Многие тогда уже отстрелялись и ожидали, когда завершат дело остальные. Наш студент Павел, прицеливаясь с заряженным автоматом по мишени, неожиданно для всех произнес, что пулю у него почему-то заело. И при этих словах он повернул голову и, от растерянности, дуло автомата в нашу сторону, где стоял подполковник, руководивший стрельбищами. В один миг лицо офицера сделалось белым, как лист бумаги. Однако хладнокровие он не потерял: в ту же секунду отвел злополучный автомат от живых целей и от себя тоже…
А вот из пистолета все стреляли почему-то плохо: то ли руки дрожали, то ли ствол пистолета очень короткий. Скорее всего накладывались обе причины, да и полное отсутствие опыта.
На стрельбище мы выходили не раз. Однажды стреляли в дождливую погоду. Все основательно вымокли. В довершение ко всему в том направлении, куда мы стреляли, находясь в углублении карьера, по поверхности впереди появлялись холмогорские коровы черно-белой масти. Они мало интересовались нашей стрельбой: мирно щипали сочную травку. К ним пули вряд ли могли долететь, но офицеры с богатым опытом решили все же подстраховаться. Из тех солдат, которые уже отстрелялись, устанавливалось сменное получасовое дежурство на поле. В этом случае солдат брал в руки уже не автомат, а обычную палку и
отгонял коров в сторону от возможного пролета нечаянной пули. Дошла очередь и до меня. Когда перемещался по полю за коровами, все подумывал о шальной пуле, которая может прилететь случайно из карьера. В голове почему-то возникал вопрос: «Неужели теперь корова стала дороже человека – парня в расцвете сил?»
Запомнилось и мое суточное дежурство в штабе нашего лагеря. Там одновременно находились дежурный офицер, я и мой сокурсник Валера из Тетюш. Работы большой там не было: мы наводили в штабе марафет к приезду командующего генерал-лейтенанта. Мы с Валерой должны были зорко следить за моментом появления генерала, а офицер по нашему сигналу встречал его у входа и рапортовал, что в штабе все в полном порядке. Мы с Валерием тогда и сами впросак не попали и офицера не подвели. По завершении нашего дежурства генерал посетовал офицеру на то, что штаб (он был огорожен) сильно зарос травой. Офицер же обратился к нам с вопросом, кто из солдат может помочь делу. Валерий косу никогда в жизни не держал в руках, а я, прожив безвыездно двадцать лет в деревне без родителей, научился косить мастерски. В штабе, как говорится, вышли на ловца. Мне принесли косу и брусочек для ее заточки. Все отладив, я начал проходить размашистые прокосы один за другим. Стояла действительно по времени сенокосная пора. Коса послушно ходила в моих руках, а во время заточки заливала окрестность мелодичным звуком. В голове в такт этому звучанию всплывали слова С.Есенина: «Ты ли деревенским, ты ль крестьянским не был? Размахнись косою! Покажи свой пыл…»
