Я по-прежнему видела лишь самый край жизни, хоть порой и до меня достигали отголоски той, настоящей, незримой жизни. Так, сидя рядом с Блодвен за пяльцами, под звуки лютни и пение одной из дам, среди пустых фраз мачеха успела шепнуть и кое-что важное. По части интриг она была осведомлена не в пример лучше и знала, сколько голов тех, кто стоял высоко и гордо, упало за последние месяцы. Потревоженное заключённым союзом и усилением ард-риага болото всколыхнулось и засмердело, являя выползающих из пучин гадов, и гадов оскалившихся, прежде притворявшихся безобидными корягами и тиной. Вблизи велась война, война неявная и оттого куда более опасная и непредсказуемая, чем та, где открыто реют стяги и перекрещиваются мечи. Тем худшим потрясением стало для меня то обстоятельство, что Джерард был одним из участников этой войны. И отец — о, как ненавидела я его в тот миг! — оставался весьма доволен участием Джеда в этом… этой мерзости. Отцовские ненавистники оказывались раскрыты… а после бесследно пропадали. Или оканчивали свои дни при печальных обстоятельствах, таких, что возможно было счесть за веление злого рока.
Увы! И я сочла бы также, если бы не знала доподлинно, какого цвета глаза у этого рока (цвета майской зелени, цвета волчьего взгляда в лунной ночи!), и как горяча его кожа, и как редки его улыбки, и вкус его губ… И я помню, не могу забыть, его слова о том, как он устал убивать. Знаю, давний грех, первый и самый страшный, гнетёт его душу, но, взамен успокоения, с каждым годом, с каждым днём вина всё отягчается новой кровью. И трусостью будет утешать себя, будто бы в том нет моей заслуги…
Отец! Кто вложил в твою грудь это чёрное сердце? И есть ли на свете эликсир, что излечит твою злобу?
— Не забывай, Ангэрэт, это и твои враги, — почти не размыкая губ, промолвила Блодвен, низко склоняясь над моим шитьём. И уже обычным своим голосом похвалила: — Прелесть что за стежки.
Я новыми глазами увидела окружавших нас дам, тихонь и хохотушек, модниц и скромниц, чтиц и музыкантш, таких привычных… таких продажных. Блодвен ответила спокойным взглядом и согласно опустила ресницы. Я ужаснулась тому, каково Блодвен дневать и ночевать под надзором улыбающихся змеиных глаз.
За окном со звонким чириканьем пронеслась серая стайка.
— Подумать только, как щебечут эти милые пташки, — с тонкой улыбкой произнесла мачеха.
Мне нестерпимо захотелось по пояс высунуться меж открытых ставень и дышать, дышать… Казалось, в воздухе разлита отрава.
Я улыбнулась мачехе.
— Они выглядят такими невинными в своём скромном оперенье. Блодвен, научи меня своему узору, что так ч`удно тебе удаётся.
— О, это совсем не трудно, дорогая. Главное крепко держать иголку и колоть от себя.
* * *
С присутствием Стэффена я успела почти сродниться, но на сей раз он подстерёг меня во дворе замка не для ставшей привычной игры-обмена колкостями или ради очередной порции вестей, но чтобы попрощаться.
— Если бы меня спросили так: Стэффен, сын… впрочем, неважно — какой участи ты желаешь для себя превыше всех прочих? Я бы ответил, торжественно и строго, такими словами: желаю состариться и умереть у ног прелестной мачехи. Но — чу! никто не спрашивает. Какая, к чертям собачьим, досада.
Начав едва ли не высокопарно, насколько лишь применимо было это определение к вовсе не умевшему говорить серьёзно бастарду, закончил он в своей манере, но тоном мрачным, точно у гроба.
Я нерешительно рассмеялась, привыкнув к тому, что он веселит меня, взяв на себя обязанности кого-то вроде скомороха.
— Твои шутки нынче не слишком забавны.
Не поворачивая головы, бастард покривил углы сжатых губ.
— Шутки… ну да, шутки. Уж какие ни есть.
Стоявшая около Нимуэ бдительно следила по сторонам за рабочей и праздной суетой двора, но тогда метнула скорый птичий взгляд на Стэффена.
Бастард испугал и смутил меня — только что стоял на не допускающем пересудов расстоянии в несколько мужских шагов, постукивая по нашитым на пояс пластинам, и вот оказался предосудительно близко, почти закрывая собой от взглядов обитателей замка. Едва заслонённое последующим перемирием, в полный рост поднялось из пепла прошлого воспоминание о несчастливом нашем знакомстве, когда сын жениха водил меня тёмными дорогами и разливал яд сомнений.
Едко усмехаясь тому, что отразилось в моём лице, Стэффен отступил, заводя ладони за пояс. Нимуэ побелела губами.
— А то что, — отводя беспокойный взгляд, произнёс он, нарочито растягивая слова, — разве не славно бы зажили мы вдали от драконьего логова ард-риага? Батюшка мой лишь по чьему-то недосмотру задержался здесь, я всего-то помогу попасть туда, где ему давно следует быть. Мне самой судьбой предназначено продолжить славный род безотцовщины: не беда, туат не останется внакладе. Знаю вашу взаимную привязанность с братом бастардом, а ведь я не Финн*, чтобы брать на себя волю разлучать влюблённых. Умелые воины нужны всякому риагу, честные друзья — ценность не меньшая при большей редкости, и я не сочту за обиду лишь на словах быть отцом рыжим детишкам моей прелестной супруги.
