Гальфрид провожает меня в часовню: скромное строение из серого песчаника под двускатной черепичной крышей. Перекрестившись, вхожу под каменный свод, подолгу вчитываюсь в надписи на плитах, под которыми лежат мои пращуры. С волнением подступаю к застекленной нише в дальней стене, щелкаю выключателем. Делаю два шага назад. Подсветка мягко отражается от шлифованных граней, сохранивших перламутровый отлив. Кажется, будто они сами источают слабое сияние. Как хитон Сына Человеческого не имел швов, так и стул этот сделан из цельного куска дерева, называемого сикомор. Высокая спинка отвечает нынешним аристократическим вкусам, но затейливой резьбы или иных украшательств нет ни на сиденье, ни на рейках, соединяющих ножки, нигде. Напротив, строгая и простая геометричность этой реликвии внушает мысли о кротком и последовательном образе жизни, подобающем христианину, а также о том, что подлинное достоинство не нуждается в привлекательном облике.
А стул-то сделан на славу! Мог ведь перенять отцовское ремесло, расширить мастерскую, наладить сбыт. Получал бы благородные плотницкие деньги, выбрал бы невесту, а там и детишки, то да сё. Но нет. Возвышенное беспокойство взяло его и наставило на другую стезю. Предназначение? Да, пожалуй, что так. Очень смахивает на предназначение. Оно подчас выдает себя в странных, по-своему ироничных симметриях и повторах. Поэт бы сказал: мотивах. Надо же было Спасителю испустить дух именно на кресте. Тоже ведь столярное изделие. Другой плотник постарался. А может, наоборот, сработал кустарно.
Так что же? Если предназначение – непременно смерть? Непременно жертва? Я вспомнил букварь, по которому нас учили в воскресной школе. Грамматика вперемешку с проповедями. Проповеди были хорошие, про рыцарские подвиги. Наверное, специально – чтобы мальчишкам было понятнее. Само собой, под рыцарем подразумевался Христос. Дьявол там был крылатым чудищем. Дева Мария – прекрасной дамой. А борьба за спасение души облекалась в остросюжетную аллегорию защиты слабых и обездоленных. И совершенно не смущало то, что рыцарь в итоге погибал. Тем более что погибал он не зря, а всегда за правое дело. Спасая остальных. И рыцаря потом помнили в веках. В детстве мне все это страшно нравилось. Я был готов отдать свою десятилетнюю жизнь за слабых и обездоленных. Особенно – за свою первую учительницу латыни. Языку она меня так и не выучила, но на примере ее идеальных форм я усвоил античные каноны красоты.
Вот только мне уже не десять лет. Проповеди больше не вдохновляют. Примером Христа нам как будто намекали: хороший рыцарь – мертвый рыцарь. Наивысшая точка карьеры – героическая смерть. То самое предназначение, о котором вдруг заладили все вокруг: и кастиганты, и Даник Чиола. Будто сговорились. Нет уж, братцы. Не по душе мне такое предназначение. Вот вернусь вечером из города – пойду знакомиться с Мэри-Кэт. Поближе. Щелкаю выключателем, свет гаснет.
В итоге добираюсь до конюшни, когда уже рассвело. Трубочист, патластый жеребец вороной масти в подпалинах, жует что-то вкусное, в то время как мальчик-конюший затягивает подпругу.
– Доброе утро, сэр! Если будете сами его седлать, обязательно давайте угощение, потому что он большой любитель надувать живот. Немного ушлый зверь, но очень умный.
Угощение! Дядя-то Август в таких случаях просто пинал лошадей по брюху. Похоже, мир все-таки движется по пути смягчения нравов. Эта мысль немного подняла мне настроение. Освободив коня от привязок, юноша дает мне поводья. Я приторачиваю к седлу Аргумент и неспешно веду Трубочиста на выход, попутно с ним любезничая. От лошади валит пар, белые облака вырываются из ноздрей. Снаружи нас ожидает Гальфрид.
– Если в городе он будет вам не нужен, просто скажите ему «Домой!» и отпустите, он знает дорогу. Удачи в вашем расследовании.
– Спасибо, Гальфрид, – киваю уже из седла.
Напрасно барышни Тиглер не вышли на меня посмотреть!.. Разве что Мэри-Кэт или Эмма какая-нибудь не спит, а глазеет из окошка в утренний туман. И правильно делает, если не спит – когда еще увидит рыцаря на коне? В наше-то время?
Стискиваю ногами бока лошади. Шагом до выезда из поместья, а оттуда поднимаю Трубочиста в галоп. Вот и все, Эмма и Мэри-Кэт, теперь можете еще вздремнуть, пока строгая матушка, вернувшись, не подымет вас для разных домашних забот.
Утро зябкое, сырое. В лощинах по обочинам клубится туманная взвесь. Солнцем приласканы только верхушки деревьев. До равнины я добираюсь, когда мокрый встречный ветер пронизал меня всего. Тут уже теплее. Перехожу на рысь, потом и на шаг. Разгорающийся рассвет согревает меня с одной стороны, пока я еду мимо вчерашних полей и лесов. Ближе к городу снова посылаю Трубочиста в рысь.
Углубляться в город мне не нужно: здание, принадлежащее местному отделению РКС, расположено на окраине в окружении красивейшей каштановой рощи.
