Уверенное и небрежное рукопожатие, прямая осанка, глаза голубые, волосы светлые, кожа загорелая. Прямо-таки источает молодость и оптимизм. То ли недавно вернулся из отпуска, то ли вообще до этого не работал, а оканчивал какой-нибудь престижный факультет, кружил головы девушкам, носил белые шорты и тайком пробовал отцовские сигары. Встреть я такого молодца на улице, принял бы его за начинающего барристера, солиситора или еще кого-нибудь из этой же адвокатской швали. Бог его знает, зачем он подался в рыцари. Может, по наивности – за турнирной романтикой и прекрасными дамами. Но обычно романтический флер улетучивается еще до первого настоящего дела – стоит только один раз оказаться на дежурстве, когда принесут окровавленное тело соратника в разбитых доспехах. Так что, может статься, этот красивый юноша тут по настоянию сердца. Во всяком случае, в сравнении с угрюмым Кентом Лантура не выглядит так, будто его сослали на каторгу. Можно работать.
Насчет второго из вошедших вопросов особенно никаких.
– Альпин, – он протягивает руку.
Старший из двух. С утра уже как будто устал. Не слишком ухожен и скорее всего не женат. Ужинает небось разогретыми полуфабрикатами. Страсти к работе от него, пожалуй, не дождешься – в лучшем случае можно рассчитывать на умеренную добросовестность. Но и это неплохо. Рыцарский клуб и так теряет достаточно членов на почве излишнего рвения. Сколько уж рыцарей не сумело вовремя остановиться в сладострастии погони за очередным малефиком. Бездна стала им могилой.
– Я застал тут вашего коллегу, Кента. Он просил передать…
– Да, мы встретили его по дороге. Три инцидента четвертого класса. Кент – он… Вы уж не судите по нему обо всем отделе.
– Мы очень коротко поговорили. Я так и не понял, чем он тут занимается.
Альпин в ответ на это хмыкает.
– Специальный консультант. Это значит, что он может явиться в офис пьяный. Или вообще не явиться. И ему никто ничего не скажет. Его оставили в РКС только из-за прежних заслуг. Упрятали в наш отдел, чтобы на глаза не попадался.
– А что за прежние заслуги?
Альпин, не расположенный, видно, говорить о ком-то хорошо, утыкается в бумаги, предоставляя Лантуре полномочия рассказчика.
– Ну, это на самом деле прегрустная история! – Лантура берет прислоненную к столу лютню и, немножко подстроив ее, начинает петь:
