– Так уж и не ведает? – усомнился Альпин сразу по окончании песни. – Скорее уж не хочет ведать. А то хватило бы еще на одну балладу, уже не столь героическую, – про то, как гордый Кент допился до чертей и принялся совсем за другие подвиги. То бутафорского дракона мечом изрубит на дне рождения лорд-мэра. То приведет какую-то деваху в совещательный зал ордена и отымеет ее прямо там, на Круглом Столе короля Артура!
Лантура с сожалением смотрит на напарника; он пел с чувством, и видно, что впечатление от спетого еще не оставило его, а тут Альпин уже успел внести свои замечания.
– Как минимум наш коллега заслуживает сострадания. А многое из его жизни достойно восхищения. Рыцарь старой школы. Сейчас таких уже нет.
– Рыцарей старой школы упразднила эволюция. Все эти кодексы, обеты, хваленая честь, наконец. Корчили из себя не пойми кого.
– Ты считаешь, что мы не должны жить по чести?
– Я считаю, что честь – это изобретение трубадуров. Стихия реальной жизни плохо совместима со всей этой куртуазной блажью. Умирать с честью – пожалуйста, это запросто. Как в той песне: «Избыток гордости привел меня на плаху». Ирония в том, что если тебе не повезет умереть как герою, то доживать придется в бесчестии. Вот наш Кент, например. Где теперь его честь? Не думай, что у меня нет сердца. Я ему сочувствую. Но знаешь, если бы он в свое время засунул свою гордость куда подальше, то, может быть, его жена была бы жива. Он бы не лишился дома. Что ему было дороже? Репутация или жизнь родного человека?
– Альпин, ты меня извини, но тебя послушать, так надо равняться на подлецов.
– Да не надо равняться на подлецов! Если бы подлецы приносили клятву никогда в жизни не поступать благородно, то их бы тоже ждал крах. На нормальных людей надо равняться. Жить – это значит поступать то так, то эдак. А всякие догматы, высеченные в камне, – это вообще не для живых. Ты скажешь: скрижали! А я скажу: надгробия!
– Вы, братцы, часом, не на заповеди замахнулись? – В кабинете появляется новое лицо. – Я Ноткер, очень приятно. Всем доброе утро!
Густая шевелюра с мерцающей сединой, решительная геометрия подбородка, холеные руки, дорогой костюм. На гербе этого рыцаря могли бы быть слова «Светскость и прагматизм». Даже странно, что именно такой человек, показательно чуждый всему потустороннему, руководит супернатуральным отделом.
– Я доказывал Лантуре, что цельность жизненного пути – это поэтическая фикция. А если о какой-то цельности и можно говорить, то только потому, что человеческая жизнь коротка, а память избирательна. Увлечения и грешки юности вычеркиваются как незрелые. Их даже суд, если что, в расчет не примет. Как и старческие причуды. Степенные привычки средних лет – вот основа наших представлений о себе. Но опять-таки: основа не самая цельная. Я вот стал бы открещиваться от того, что говорил лет десять назад, хотя и был тогда лучшим человеком, чем сейчас. А представьте, если бы мы жили лет по двести? Да за это время в моей шкуре сменилось бы десять разных людей.
– А тут и представлять не нужно, – оживляется Ноткер. – Я как раз закончил свой отзыв на монографию о волшебнике Мерлине. Бессмертен он или нет – это еще вопрос, и отвечать на него, скорее всего, будут уже наши потомки. Но и нынешний его возраст впечатляет! Ему не меньше пятисот лет. За этот срок Мерлин даже имен несколько сменил. Что уж говорить о его убеждениях! При нем Камелот побывал диктатурой рыцарства, меритократией и парламентской республикой. Потом волшебник взялся за преображение умов: так появился социал-друидизм. Может, это и было прекрасное учение, но началась Великая Резня, и стало не до прекрасного. Потом была гонка за философским камнем, и Мерлин принялся за очередное Великое делание. Чем это окончилось, мы все знаем. В общем, волшебник жил так долго, что увидел, как его достижения обратились в прах. Все до единого. Камелот так и не стал домом искупленного человечества. Ничего странного, что после всех этих лет жертвенности и служения он впал в кромешный нигилизм, а наши лозунги про отжившую мораль и «сверхчеловека» только подлили масла в огонь. Мерлин и так поглядывал на человечество извне, а тут мы сами дали имя его исключительности, исключенности из братства людей, а заодно расписались в том, что с большинством можно не церемониться. Вот мы и получили Мерлина наших дней, которого считают самым опасным преступником современности. Когда он начал убивать ради своих экспериментов, газеты объявили о кровавом безумии Мерлина. А сам волшебник называл это типичным кризисом четырехсотлетнего возраста. Леннокс, а вы что думаете?
– Думаю, нам повезло, что мы не бессмертны!
