– Так вы местная! – обрадовался Эверард и тут же смутился, не уверенный, что радость была взаимной. – Знаете, мне положено записать ваше имя и номер телефона. Гости отеля все время что-нибудь забывают в номерах… Чтобы мы могли потом связаться с владельцем и вернуть…
Двери лифта открылись, и юноша, пропустив Софию вперед, хотел было шагнуть следом, но девушка его остановила.
– Вот возьми, Эверард. На мороженое. Свяжись лучше с кем-нибудь своего возраста. Последний этаж?
– Десятый… – пролепетал юноша, дико глядя на полученную купюру.
Двери лифта сошлись, отрезая от нее зрелище полыхающих Эверардовых щек.
«Надо же, – думала София, прислонясь спиной к металлическому поручню и осматривая себя в одной из зеркальных граней, – а я-то считала, что будет захудалый мотелишко с номером для любовников, где Соломон Лу приходует новеньких. А тут настоящий дворец».
Из динамиков поступала какая-то необязательная музыка, заглушая шорох скользящего вверх лифта. Восемь, девять, десять…
Двери раздались, и девушка шагнула в приятно пахнувший коридор. Идти можно было и налево, и направо, но здесь в ней снова сказалось необъяснимое предпочтение, и она пошла налево, за поворот, и вступила в тускло освещенный тамбур, предварявший, видимо, ту самую гордость отеля.
София постучала в массивную деревянную дверь и подергала витую ручку. Через какое-то время услышала шаги, а потом и поворот ключа в замке.
Перед нею возникла белокурая девушка, бледная, если не считать карминовой помады, с глазами фисташкового оттенка. На узкие плечи поверх сорочки был наброшен красный платок. В тонких пальцах тлела сигарета. И этой же рукой она теребила узорчатый кулон у себя на груди. Было в ее облике что-то хрупкое и старомодное, навевавшее мысли о богемных салонах, чахотке и немом синематографе.
– Тебе чего? – спросила девушка, не собираясь устраняться с прохода.
– Я хочу поговорить с Мариной. Я София Верна. Я была на шабаше.
– Поздравляю тебя, София Верна. Будет нужно, Марина сама с тобой свяжется.
Дверь стала закрываться.
Неожиданно для себя София увидела, как ее ладонь взмыла вверх и твердо легла на дверь, в последний момент помешав ей захлопнуться.
– Только напомни Марине про угрозу, которая исходит от необученных и непосвященных. Я-то подожду, но мало ли что. Вдруг со мной свяжутся другие заинтересованные лица. Не хотелось бы им по наивности сболтнуть лишнего.
– Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? – спокойно проговорила «чахоточная», поднося к губам сигарету, замаранную в помаде, и затягиваясь.
– Да что может понимать недоведьма вроде меня? – София неестественно улыбнулась и убрала руку с двери.
– Лора, впусти ее! Она блефует, но все равно впусти ее, раз пришла! – раздался голос из глубины номера.
Это был голос Марины.
– Ну, заходи, недоведьма, – усмехнулась «чахоточная».
От порога она не отступила, а лишь развернулась боком, вынуждая Софию протискиваться мимо нее, через облако дыма, пущенного из тонких ноздрей.
В сигаретном дыму была вся огромная комната. Его клубы2 плыли и разлагались над длинным столом, за которым сидели семь женщин. Среди глаз, поднятых на нее, девушка сразу наткнулась на те самые – колючие, опалово-льдистые. Наткнувшись, оробела. Похоже, ее визит пришелся не ко времени.
– Сядь куда-нибудь и не мешайся, – сухо проговорила Марина.
София огляделась. Присоединиться к ведьмам за столом она не рискнула, хотя около дюжины стульев пустовали. Был еще диван, но «чахоточная», она же Лора, улеглась на него, как только заперла за пришедшей дверь. Свободным осталось лишь одно из двух кресел, четко поделенное пополам между синей тенью и оранжевой проекцией окна. София села в него с облегчением – тем большим, что рядом увидела Валерию. Солнечные лучи воспламеняли кончики ее волос.
– Привет, – шепнула София, но соседка лишь кивнула в ответ и приложила палец к губам.
Устроившись, девушка наконец-то перестала быть для всех чем-то занимательным и новым. Одна за другой ведьмы оборвали свои затяжные взгляды, чтобы вернуться к основной дискуссии.
– …Это не тот случай, когда лучше утаить, чем сказать правду, – говорила Марина. – Зачем приукрашивать? Его состояние крайне тяжелое, нет оснований рассчитывать, что он скоро выйдет из комы. Главное, что он жив. Пока Соломон дышит, у нас есть наша магия. Крупица, но есть. И чтобы я больше не слышала, что у нас такая же ситуация, как в Анерленго! Не такая же. У нас просто нет права впадать в отчаянье и идти на крайние шаги.
– В том-то и дело, – заговорила ведьма, сидевшая в инвалидном кресле через два стула от Марины, беловолосая, с острыми чертами лица, одетая в простецкую клетчатую рубашку. – Молодежь больше не видит в смерти крайнего шага. И мы сами виноваты в этом. Не стоило писать во всех гримуарах, что смерть – это только переход и что по ту сторону их ждет воссоединение с первомагией. Они не стали бесстрашнее, они просто стали меньше ценить жизнь. Они вообще ничего не ценят.
– Ты считаешь, Лига, что сейчас своевременно критиковать ведьмовскую доктрину?
