— Кто-то умрет сегодня. Я уверена.
— Кто?
— Не знаю Ваня, я никогда не знаю этого до момента смерти.
— А после?
— А после я вижу их смерть, боль и страдания, но помочь не могу, только проводить их души в другой мир песней.
— Ты поешь? — он удивленно посмотрел на меня.
— Да, но ты не услышишь.
— Почему? — обиженно спросил Малыш. Я отпустила колени и спустила ноги с кровати. Ван тут же подсел ближе, скрестив свои ноги перед собой, и в ожидании уставился на меня. Прям любознательное дите.
— Потому что мои песни слышит только умирающий, и больше никто.
— Когда я умру, я тоже услышу твою песню? — меня прошиб холодный пот. Только не это. Я больше не хочу оплакивать друзей.
— Нет, Ван, ты не умрешь. По крайней мере, пока. И про песни я даже слышать не хочу.
Мы замолчали. Говорить больше не хотелось. Как же я ненавижу ожидание чьей-то смерти. Ужаснее этого, для меня не было ничего. Знать, что кто-то, не подозревающий ни о чем, сегодня лишится жизни, и я ничем не могла ему помочь, ведь не знала, над кем простерла свои костлявые руки дама с косой. Это чувство сродни с отчаянием, только намного сильнее.
Ванюша почувствовал мое состояние. Он подполз поближе и положил свою голову мне на колени, при этом крепко обняв их руками. Я была ему благодарна за это. Никто раньше не рисковал подходить ко мне после крика банши. Мое мрачное и скорбное настроение распространялось на таны вокруг. Никто не решался нарушить мое молчание или коснуться меня. И только сейчас я понимаю, насколько мне не хватало дружеского плеча в такие моменты.
Спасибо, тебе, неизвестный воин, что подарил мне моего ненормального Малыша.
Началось. Нежно поглаживая своего друга по бело-пепельным волосам, слегка спутанным ото сна, и чувствуя его спокойное, равномерное дыхание, я начала свою песнь.
Услышь мою песнь, уходящий.
Покой свой душою прими.
Голос мой, для всех вещий,
Поможет тебе отойти.
Солнце жизни твоей заходит,
Но прекрасен закат твой.
Смерть твоя рядом бродит,
И зовет моя песнь за собой.
Ты услышь меня, незнакомец.
Будь готов принять судьбу.
Тебя призвал к себе Всеотец.
Для тебя свою песнь пою.
Вместе с последними словами пришло долгожданное облегчение. Душа ушла ко Всезнающим. Груз отчаяния спал. Я тяжело вздохнула, все закончилось.
— Красивая песня.
— Какая песня, Малыш? — он повернул голову так, чтоб его лицо смотрело на мое.
— Которую ты пела. Я слушал ее, и мне становилось так хорошо и легко-легко.
Не могу в это поверить! Он услышал песню банши. Невозможно. Если только…
— Ваня, как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит, тебе плохо? — я лихорадочно начала ощупывать его, заглядывать в глаза и даже рубашку стянула, он, на удивление, не сопротивлялся. Темень знает что! Он был в порядке. Да и душа умершего уже ушла, а этот вроде с душой пока. Я ничего не понимала.
— А ты точно слышал песню? Может, приснилось?
— Услышь меня, уходящий. Покой свой душою прими. Голос мой для…
— Все-все, поняла. Ты слышал, но как?
— Как? Ну я уши не закрывал, а ты достаточно громко пела.
Я в прострации. Мало того, что это недоразумение меня не испугалось, так еще и песни мои слышит. Нет, он однозначно что-то уникальное или ненормальное. Или и то, и другое.
— Знаешь, а я банши.
— Правда? — и только живой интерес, никакого ужаса и паники. Горгулья разорви меня! Где ж ты жил все это время, в подвале?
А ужаса я ждала от него по одной простой и довольно древней причине. Около четырехсот пятидесяти весен назад нас, банши, заклеймили нежитью и приписали нам массовые убийства. Дескать, мы ради прихоти народ сотнями положить можем. А то, что этот народ воюет и сам себя вырезает, никого не волновало. Дошло до того, что наш крик расценивался как проклятие смерти. Будто мы сами кричим, когда нам вздумается, и убиваем того, кого захотим. Никто больше не верил, что мы лишь предсказываем смерть и оплакиваем умерших.
