— Пусть их пепел затопчут в землю, — велел Иеясу. — Единственным памятником Тоётоми будет монумент самого Хидеёси. — Принц сидел, опираясь спиной на высоко взбитые подушки, но дышал он с трудом, и лицо его покрылось пятнами. Его сыновья, его придворные, его штурман — все стояли рядом на коленях. Как и Ода Юраку. Старик, принявший новое.
— Их проклятый род должен целиком исчезнуть с лица земли, — произнёс принц, голос его окреп. — У вас есть пленные?
— Много, мой господин отец, — ответил Хидетада. — Ронины, сражавшиеся на стороне предателя, и некоторые из их командиров. Оно Дакен, брат Харунаги. Господин Чосокабе. Мальчик Кунимацумаро…
— Оно Дакен, — прервал Иеясу. — Не он ли командовал карательным отрядом, который сжёг Сендай?
— Он, мой господин отец.
— Тогда отдайте его жителям Сендая. И путь они позаботятся, чтобы он умер медленной смертью.
Хидетада поклонился.
— Чосокабе будет казнён публично. Как и ронины. Как и молодой Кунимацумаро. Насадите их головы на шесты, и пусть эти шесты будут выставлены над воротами всех городов Империи.
— Но мальчику всего семь лет, — возразил Юраку.
— Тем не менее он из рода Тоётоми.
Юраку поклонился.
— И не забудь про священников, сын мой, — напомнил Иеясу. — Про всех португальцев. Распните их. Отрежьте им уши и прогоните нагими по всей стране, прежде чем поднять их повыше на крестах.
— Будет исполнено, мой господин отец. — Глаза Хидетады заблестели. — Это будет запоминающееся событие.
— Сделай так. А теперь идите все. Оставьте меня. А ты, Андзин Миура, останься.
Комната постепенно опустела. Как часто, ох, как часто отдавался такой приказ, и он оставался вот так, стоя на коленях. Но сегодня его сердце не колотилось гулко в груди. Никаких чувств больше не осталось в его душе.
— Твоё лицо печально, Уилл.
— Я многое узнал и многому научился за последние несколько недель, а ещё больше — за последние несколько часов. Мой господин, прошу вас, отмените свои приказы. Не пятнайте память о себе и свою славу такой жестокой местью.
— Местью, Уилл? Неужели ты думаешь, что я ищу только мести? Моя месть похоронена в той сгоревшей дочерна комнате, вместе с костями Ёдогими. Я хочу предупредить последствия, Уилл, хочу всё сделать наверняка. Сегодня Токугава — главный род в Японии. И он должен им остаться. Потому что я умираю.
— Мой господин, этого не может быть.
— Так будет, и так есть, Уилл. То копьё пробило мне почки, и никакой надежды на выздоровление нет, сколько бы месяцев я здесь ни пролежал. Но род Токугава должен остаться у власти, остаться навсегда — на сто, на двести лет и даже больше. Для блага Японии, Уилл. Слишком долго мы занимались только тем, что воевали друг с другом. Когда мы соберёмся на следующую войну, это должна быть война в вашем, европейском духе — война за новые земли, за процветание, а не за честь и личные амбиции. Поэтому, когда даймио — как бы долго они ни прожили, — посмотрят на клан Токугава и решат, что он стал слишком могуществен, — пусть они вспомнят Осаку и те тысячи, что погибли здесь, пусть вспомнят головы, насаженные на шесты, и пусть их души уйдут в пятки. — Тонкие пальцы сомкнулись на кисти Уилла. — Пусть они научатся жить в мире и согласии. Ты помнишь, Уилл, наш разговор в ночь перед землетрясением в Эдо? Я сказал тебе тогда, что сложу с себя обязанности сёгуна и займусь составлением кодекса самурая.
— Я помню, мой господин.
— Так вот он составлен. Больше того, я составил кодекс для каждого мужчины, каждой женщины и каждого ребёнка в Японии. Это моё завещание народу Империи. По этим инструкциям они будут жить и процветать, Уилл. И это будет счастливая страна. Богатая страна.
— Я не сомневаюсь в этом, мой господин.
Иеясу откинулся на подушки.
— Ты льстишь мне, Уилл. И лжёшь мне. Интересно, как часто ты делал это раньше, чтобы порадовать меня?
— Мой господин, я не сомневаюсь, что ваши законы — хорошие и справедливые законы, нацеленные на благо вашего народа. Но я не могу не думать, что законы сами по себе не так уж и важны. Важно то, как их будут толковать. И кто будет воплощать их в жизнь. А вас, мой господин принц, уже не будет здесь, чтобы руководить страной.
Влажно блестящие глаза обратились к Уиллу.
— Ты тревожишься за Японию, Уилл?
— Кто может предсказать будущее, мой господин?
