— Мне приказано выступать в качестве свидетеля, мой господин сёгун. — Уилл помедлил. Просить милости у этого человека, когда сам Иеясу отказал ему? Но жить потом самому… — Мой господин, я хорошо понимаю вашу ненависть к Тоётоми. Но не все находящиеся там той же крови, что и Хидеёри.
Голова Хидетады чуть повернулась — жест, очень напоминающий его отца.
— Можешь вывести, кого захочешь, Андзин Миура. Выбор за нами. Что же касается полукровки, то я лично ничего не имею против неё. Мы не сомневаемся, что сейчас ты сделаешь все как надо, ведь ты и сам жестоко пострадал от них. Мы будем ждать здесь. Полчаса. Потом мы взорвём дверь.
Дзекоин уже шла через двор — голова низко опущена, шаги медленны, кимоно развевается в слабом утреннем ветерке. Это был холодный ветерок. Ветер на рассвете всегда холоден. Сколько раз он морозил его лицо на капитанском мостике! Сколько раз ещё это повторится? Но не для Дзекоин.
— Кто там? — спросили из-за двери.
— Принцесса Дзекоин.
— Вы виделись с принцем?
— Я пришла от него.
Дверь распахнулась, и Уилл шагнул следом за принцессой. Несколько мгновений он ничего вокруг не видел — так темно было внутри, так затянуто все дымом. По стенам горело с полдюжины факелов, виднелось несколько пирамид с копьями и мечами и одна или две с аркебузами. И больше ничего. Опустевший арсенал Тоётоми. Всё остальное израсходовано в битве.
Но не совсем все. Когда глаза постепенно привыкли к полумраку, он разглядел кучи сухой соломы и змеящиеся к ним по полу дорожки пороха. Тоётоми приготовились к своему последнему акту неповиновения.
Но как мало осталось их от тех тысяч, которые маршировали за знаменем с изображением золотой тыквы! Оно Харунага, стоящий в сторонке, по-прежнему в доспехах, руки сложены на груди. Исида Норихаза, злобно разглядывающий Уилла, сидя на полу рядом с принцем Хидеёри. Сам Хидеёри, очевидно, уснувший, лежащий на боку спиной к двери под накинутым одеялом, его латы валялись рядом. Было здесь ещё с полдюжины других самураев и примерно два десятка женщин, сгрудившихся в дальнем углу. Была здесь и Пинто Магдалина — она сидела, прислонившись спиной к стене напротив выхода, на её коленях покоилась голова Филиппа. Значит, она всё-таки признала его своим сыном — сейчас, на пороге гибели? Или она была просто женщиной, успокаивающей испуганного ребёнка?
— Что передал для меня принц? — Принцесса Ёдогими вышла из кучки женщин и сделала несколько шагов вперёд, чтобы получше разглядеть сестру. Она смыла белила, и её прекрасное лицо было спокойно и безмятежно, как и всегда. Но под чудесными чёрными глазами виднелись следы слёз, а расшитое шёлковое кимоно превратилось в грязную тряпку.
— Он предлагает вам выйти наружу и предстать перед правосудием Токугавы либо оставаться здесь — как вам захочется. Ему всё равно. Но сёгун дал нам на размышление полчаса.
Ёдогими повернулась к Уиллу.
— А ты?! — воскликнула она. — Ты ведь должен был умереть! Какой злой дух защищает тебя, Андзин Миура, оставляя целым и невредимым, чтобы ты преследовал меня до самой смерти? Что здесь делаешь ты?
— Я сопровождаю принцессу Дзекоин, моя госпожа Ёдогими, — отозвался Уилл. — Я выступаю свидетелем от имени Токугавы.
— Так почему бы мне хотя бы сейчас не получить твою голову? — прошептала она.
— Потому что тогда даже сеппуку не спасёт ваше тело от поругания, — ответила Дзекоин.
Ёдогими несколько мгновений не сводила разъярённого взгляда с Уилла.
— Что ж, значит, в конце концов, — проговорила она, — я всё-таки привязана к псу. Иеясу всегда добивался своего. Скажи мне, Андзин Миура, какое преступление я совершила, кроме стремления к власти — даже не для себя, а для моего сына? За какое преступление я должна так страдать?
Как он должен ненавидеть эту женщину. Как он должен ненавидеть её хотя бы уже в ответ на ненависть, которую она питала к нему. И всё же в этот момент в его душе была только жалость. Но не только жалость пробуждалась в нём, когда он смотрел на это вздымающееся кимоно, на бесконечную красоту её глаз.
— Нет никакого преступления, моя госпожа Ёдогими, — ответил он. — Вам нужно только довериться справедливости принца, и вы познаете его великодушие. Сейчас им движет гнев, потому что вчера погибло столько его лучших людей, потому что решение вашего спора столь затянулось. Но гнев его пройдёт.
— Я — Асаи Ёдогими, — произнесла она, отворачиваясь. — Принц проснулся?
Хидеёри поднялся на колени, стряхивая остатки сна.
— Я не сплю, моя госпожа мать.
— Ты слышал о милости Токугавы?
— Я не ищу милости у Токугавы, моя госпожа мать.
— Тогда твои соратники ждут своей команды.
Тоётоми но-Хидеёри взглянул на мать, и ноздри его затрепетали. Не сводя с неё глаз, он негромко сказал:
— Исида Норихаза, ты будешь помогать мне.
— Мой господин… — Норихаза поднялся и вытащил длинный меч. Он подошёл к Хидеёри справа и встал там, оперев кончик клинка о землю.
— Подождите! — начал Уилл, но принцесса Дзекоин схватила его за руку.
— Никто не может помешать человеку, готовящемуся умереть, Андзин Миура, — прошептала она. — Даже принц не простит тебе это святотатство.
