- Corbieuxl Какой чертенок!
- Я это не из хвастовства говорю, крестный, а потому что это правда.
- А что же говорил отец?
- Он был в отчаянии.
- И было от чего.
- Приезд наш в Париж довершил дело. Сначала я только изредка приходил домой, а вскоре и совсем перестал. Мать бросилась искать меня, умоляла вернуться, все было напрасно: я решил свою участь. Завелись у меня дурные товарищи, я ходил по кабакам, дрался на дуэли несколько раз со шпагой в каждой руке и выходил победителем; одним словом, был потерян для семьи. Меня так и прозвали - Дубль-Эпе 25, я был из первых щеголей Нового Моста и с каждым днем все глубже и глубже погрязал в беспутстве. Наступил день, наконец, когда я увидел, что не только проиграл свое немногое, но и еще большую сумму на честное слово; я был пьян. Придя в себя, я понял, в какую бездну упал, и, решив покончить с жизнью, побежал на Новый Мост.
- Отличное средство спасаться из одной бездны, бросаясь в другую! - заметил с улыбкой капитан.
- Я совсем обезумел, забыл и семью, и друзей, и все на свете; была уже ночь, на мосту никого; я посмотрел вниз: подо мной шумно неслись грязные волны Сены, я невольно вздрогнул, но сейчас же взял себя в руки, перекрестился и приготовился броситься в воду, прошептав имя матери; в эту самую минуту кто-то сильно схватил меня за платье и отдернул назад.
- Ventre-Saint-Quenert! И вовремя, крестник! Кто же это тебе помог?
- Вот кто, крестный! - отвечал Дубль-Эпе, протягивая руку tire-laine.
- Клср-де-Люнь?
- Он. Он не только спас мне жизнь, по спас меня и от нищеты, дав средства на устройство моего заведения без всяких процентов, без условий, без всякой задней мысли.
- Но ты, однако, его адъютант?
- Против его желания, крестный, он всеми силами старался запретить мне войти в его шайку, но я настоял па своем. Я ему всем обязан, но разве не справедливо было бы, чтобы посреди окружающих его разбойников, готовых продать самого Бога, около него был хоть один друг, на которого он мог бы рассчитывать!
- Хорошо! Я доволен всем, что слышал, и помирю тебя с отцом, крестник.
- О крестный, если бы это вам удалось!
- Да ведь говорю же тебе, corbieux! Что я, ребенок, что ли? Я очень рад, Клер-де-Люнь, что у тебя в душе еще остались добрые чувства. Спасибо тебе за добро, которое ты сделал этому малому.
- За что же, капитан? Ведь это было совершенно естественно. Мальчуган чуть не при мне родился, как мне было не спасти его!
- Не старайся уменьшить достоинство твоего поступка. Ты ведь послушался голоса сердца, ты не знал человека, которого спасал.
- Только после, капитан, я только после…
- Да, с удовольствием увидел, что спас не чужого; еще раз спасибо!
- Право, капитан, вы так всегда повернете дело, что не знаешь, что вам отвечать, но вы довольны, а это главное.
- И тем более я рад слышать все это, значит, я. могу положиться на вас обоих.
- В этом случае, капитан…
- Постой, друг Клер-де-Люнь, если у тебя в жизни есть два-три поступка, какими ты можешь гордиться, так есть множество других, какие, к несчастью, должны тяжело лежать на твоей совести.
- Что? - проговорил Клер-де-Люнь, смущенно отвернувшись.
- Да, так ведь, старый товарищ? - продолжал капитан с грустным добродушием.- И между этими дурными поступками, будем говорить прямо - между этими преступлениями, есть одно дело, в которое и меня впутала судьба, когда я сделался твоим невинным, почти бессознательным сообщником. Помнишь ты это?
Клер-де-Люнь молча опустил голову.
- Помнишь ты,- продолжал авантюрист.- ту ночь, когда был взят Гурдон? Это одно из самых отдаленных твоих воспоминаний, правда…
- Довольно, капитан,- глухим голосом перебил его tire-laine.- Эго дело вечно будет лежать на моей совести. Бедное дитя! Такая прекрасная, благородная, чистая, невинная! А я, подлец, дикий зверь, не внял ее слезам и просьбам и отдал ее, лишившуюся чувств, в руки человека, которому вино отуманило рассудок. Сжальтесь, капитан, не напоминайте мне об этом преступлении!
- Ты его помнишь, раскаиваешься?
- О да! Если бы вы могли читать в моем сердце!…
- Я верю твоему раскаянию, Клер-де-Люнь.
- А что же сталось с ней, бедняжкой? Простила ли она меня?
- Она умерла.
Умерла! - повторил ошеломленный Клер-де-Люнь.
- Да, умерла, дав жизнь ребенку, плоду гнусного преступления, которое над ней совершили; умирая, она простила того, кто злоупотребил ее слабостью, и его сообщников.
- Благодарю вас за эти слова, капитан,- мрачно произнес Клер-де-Люнь.- Но если этот ангел простил мне, так я сам себя никогда не прощу. Ах, капитан, я негодяй, мошенник, что угодно, но у меня есть сердце, corneboenf! В этом деле я был подлецом.
- Да, Клер-де-Люнь!
- Если бы я мог,- продолжал он,-= не исправить зло, оно непоправимо, а отдать свою жизнь за…
- Ты можешь это сделать,- поспешно перебил капитан.
- Неужели!
- Да, выслушай, дитя живо, оно превратилось в женщину, увы! Такую же прекрасную и чистую, какай была ее мать, и я боюсь, такую же несчастную.
- О! Вы знаете ее?
