Гаврюшка с отцом продолжали жить при штабе. Время от времени Митька собирал котомку и шел прощаться с Голиковым и Пашей, намереваясь вернуться домой. Хотя Митька неутомимо работал и к нему не было никаких претензий, сам он считал, что живет при штабе из милости и дольше оставаться неприлично.
Сначала Аркадий Петрович и Никитин терпеливо убеждали его, что он никому не мешает и честно зарабатывает на жилье и еду. А последний раз Голиков на Митьку просто накричал:
— Тебе нельзя домой! Тебя с Гаврюшкой Астанаев убьет!
И Митька понуро вернулся к себе в каморку.
А Гаврюшка при штабе ожил. Бойцы, которые истосковались по своим детям, охотно с ним разговаривали, брали с собой в хозяйственные поездки, позволяли купать лошадей, учили разбирать и чистить оружие.
Аграфена мальчишку мыла и стригла, следила, чтобы он ходил во всем чистом, и сокрушалась, что не может поселить его у себя. Разлучать Гаврюшку с отцом было неправильно, а селить их вместе в доме, где квартировали Голиков и Никитин, было ни к чему.
И все-таки больше всех Гаврюшкой занимался Аркадий Петрович. Он приохотил мальчика к чтению и письму. У хакасов своей письменности тогда еще не было. Аркадий Петрович с Гаврюшкой читали по очереди вслух тот самый синий томик Гоголя, который Голиков взял с собой четыре года назад, уезжая из дома. Память Гаврюшки удивляла даже Аркадия Петровича. Если какой-то эпизод производил на Гаврюшку впечатление, мальчик моментально запоминал его слово в слово.
Отправляя по делам нарочного в Ужур, Голиков давал ему с собой записку в библиотеку, и Гаврюшке привозили книги. Последнее время Аркадий Петрович из Форпоста не уезжал, и Гаврюшка почти неотлучно находился при командире. Конечно, когда шло совещание, мальчишка в кабинет не входил, но, лишь только начинались занятия в поле, Гаврюшка возникал тут как тут. Он лихо ездил верхом, а Цыганок научил его разным хитрым вещам: подымать на скаку с земли платок, мчаться, стоя на спине коня, и другим приемам.
На стрельбах Гаврюшке давали карабин с одним патроном. Мальчик долго целился, плавно нажимал спуск и огорчался, если не попадал в «яблочко»: пока он целился, у него успевала устать рука, тонкая, с длинными, гибкими пальцами. И Голиков, наблюдая за тем, как эта рука наводит карабин, думал, что учить-то Гаврюшку нужно бы игре на скрипке или на пианино. Подметая пол, забивая гвоздь или доставая из колодца воду, Гаврюшка без слов, одним голосом выводил весь репертуар гармониста Вазнева.
Та же тонкость руки мешала Гаврюшке научиться владеть саблей. И Аркадий Петрович посоветовал ему развивать силу.
Гаврюшка носил Аграфене воду, колол тяжелым топором дрова, а когда Аграфена сказала, что дров ей хватит на три зимы, Гаврюшка стал ходить по дворам, бескорыстно предлагая свои услуги. За его широким кушаком торчал остро отточенный топор.
Во многих домах, где не было мужских рук, Гаврюшке просто были рады. Денег или съестного он в уплату не брал. Но после того, как мальчишка заканчивал работу, его кормили. Он с большим достоинством, как и положено настоящему работнику, усаживался на уготованное ему место.
Иные добрые женщины нарочно придумывали для него дело, чтобы лишний раз накормить. Они помнили, как страшно погибла Гаврюшкина мать Найхо, и знали, что любую из них могла постичь такая же участь.
За последние месяц-полтора Гаврюшка сделался крепче в плечах. В лице его появились обстоятельность и взрослость. Голиков знал по себе, как быстро мужают на войне дети. Тем более что на долю Гаврюшки выпали тяжелейшие переживания. И Голиков относился к нему, как к младшему брату, ведь разница между ними была всего шесть лет.
Аграфена, по просьбе Аркадия Петровича, перешила мальчику старую гимнастерку и старые галифе. Сапоги ему стачал местный сапожник. Он же изготовил ремень с пряжкой. А кубанка со звездочкой у Гаврюшки была своя.
Облачась в полную красноармейскую форму, Гаврюшка стал все чаще намекать, что у него должно быть и оружие. При этом он недвусмысленно поглядывал на пояс Голикова, на котором висела кобура с маленьким маузером.
Дарить мальчишке огнестрельное оружие Аркадий Петрович не собирался, но в чем-то Гаврюшка был прав. И однажды перед всем строем Голиков вручил мальчику офицерский кортик в позолоченных ножнах, с рукояткой из слоновой кости.
Этот кортик Голиков сам получил в подарок в день своего пятнадцатилетия от Ефима Осиповича Ефимова. И хотя дарить подаренное вроде бы не полагалось, Аркадий Петрович рассудил: это как раз тот случай, когда можно. В своей речи перед вручением он сказал:
