Конь резво взял с места, набирая скорость. Три безобразных чучела стремительно приближались. Голиков привстал в стременах, отвел назад руку с клинком для удара и внезапно почувствовал, что его не держат ноги. На глазах бойцов и зрителей он плюхнулся мешком на седло, рука с шашкой повисла, как простреленная. Спина обмякла. И Голиков почувствовал, что он сползает с коня лицом вниз.
Он хотел удержаться, выпрямиться, но тело вышло из повиновения. Разум и туловище существовали как бы отдельно. Простейшие движения: распрямить спину, напрячь руку и поднять шашку, примотанную темляком к кисти, — все это ему стало недоступно.
Проплыло нетронутым чучело в офицерской фуражке с разлохмаченным козырьком. Голиков заметил недоумевающие лица мальчишек и стариков. Перед глазами его теперь мелькали тонкие ноги коня в белых носочках. Голиков не падал на землю только потому, что его ноги застряли в стременах.
«Как стыдно! Что со мной?» — пронеслось в мозгу. Но он по-прежнему не мог шевельнуть даже пальцем.
— Голик умер! Голика застрелили! — раздался полный отчаяния голос Гаврюшки.
От этого крика Аркадий Петрович рванулся, ощутил, что к нему возвращаются силы и способность управлять своим телом. Он нащупал в гриве коня повод, схватил его, попытался выпрямиться. В этот миг отключилось сознание.
Что Голиков убит, показалось не одному Гаврюшке. Но никто не услышал даже отдаленного выстрела.
На ходу, в седле, Голикова настигла болезнь.
...Когда Аркадий Петрович приоткрыл веки, по глазам ударил желтый свет керосиновой лампы. И хотя фитиль был прикручен, даже робкий свет был непереносим.
— Уберите лампу, — слабым голосом попросил Голиков.
Откуда-то сверху, из тьмы, над ним склонилось некрасивое, полное тревоги женское лицо. Широкие губы шевельнулись.
— Что ты сказал, Аркашенька? — спросила Аграфена.
— Свет... режет...
Свет переместился, и место Аграфены заняла грузная фигура доктора, с которым Голиков совершил первое путешествие в поселок Шира.
— Что со мной, доктор? Я ранен?
— Нет. Я полагаю, нервное истощение. Я бы забрал вас к себе на курорт Шира, но боюсь, что на третий день вы от меня сбежите ловить Соловьева. Поэтому я хочу, чтобы вы переехали в Красноярск.
— Никуда я не поеду. Я совершенно здоров. Я могу встать прямо сейчас.
— Аркадий Петрович, силой вас никто не повезет.
— Я здоров. Я подымусь сейчас.
Голиков почувствовал, что в нем опять просыпается бессмысленное упрямство. Он отбросил одеяло, спустил ноги с постели и ступил на матерчатый коврик. Голова заметно кружилась, но все-таки он сделал несколько шагов, радуясь, что в споре с медициной прав оказался он. Лишь только Аркадий Петрович так подумал, ноги перестали его держать, и он начал падать лицом вперед.
Внезапно из полутьмы что-то почти неосязаемо скользнуло по плечам, а потом намертво сомкнулось на груди, не дав Голикову удариться головой о дубовую столешницу. Это были руки Аграфены.
— Помогите, доктор! — вскрикнула она, чувствуя, что тело Голикова оседает, выскальзывая из ее объятий.
...Неделю доктор Иван Семенович не уезжал из Форпоста. Он поил Голикова отварами успокоительных трав, куда входил прежде всего чебрец. Здесь его называли богородской травой. Среди хакасов чебрец считался не имеющим себе равных по целебности. А еще в отвары входил марьин корень и корень валерьяны. И Голиков даже днем полудремал, а когда просыпался, Аграфена кормила его супом, сваренным по рецепту того же доктора. Это была домашняя лапша с перцем, лавровым листом и мелко накрошенной бараниной. Ее закладывали, когда суп закипал, и варили всего десять минут. Вопреки сомнениям Аграфены, за эти десять минут мясо успевало свариться. Суп получался замечательно вкусным и, по уверениям доктора, незаменимым при ослаблении организма.
На пятый день, когда Голиков почувствовал себя заметно лучше, доктор велел Аграфене истопить баню, но в чан попросил налить воду не из колодца, а из бочки — до горечи соленую, с плавающими в ней красноватыми рачками. Ее привезли по просьбе доктора из озера Шира.
Доктор помог Аркадию Петровичу дойти до бани (Голиков был еще слаб), сам тер его мочалкой, обливал этой разогретой целебной водой, мял Аркадию Петровичу плечи, спину, живот, хлестал веником, окатывал холодной водой, потом снова горячей, пока Голиков не расхохотался от восхитительного ощущения, что болезнь ушла, что к нему опять вернулись здоровье, молодость и сила.
— Вот и славно, — приговаривал утомленный доктор, — вот и славно. Теперь вас и женить можно. Проживете двести лет. Эким замечательным телом наградили вас родители!
Вытираясь в просторном предбаннике широким льняным полотенцем, Голиков сказал:
— Спасибо, Иван Семенович. Думал: все, отвоевался комбат. Соловьев не убил — болезнь прикончит.
— Это вы народ благодарите, Аркадий Петрович. У него я научился пользу каждой травинки понимать. И что с человеком может сотворить вода — когда холодная, когда горячая, а особливо соленая, из наших озер. Европейская медицина существует от силы два века. А народная — тысячелетия. А сейчас мы еще и чаю горяченького попьем из зверобоя.
