На следующее утро, видя, что пациент чувствует себя гораздо лучше, доктор позволил ему встретиться с новым начальником боевого района, который прибыл два дня назад.
Николая Ильича Заруднева Голиков принял сидя в кресле, том самом, которое было доставлено для постановки «Горя от ума». На Голикове были отпаренные Аграфеной галифе и китель и надраенные Пашкой сапоги (сам Голиков нагибаться еще не мог).
Заруднева Аркадий Петрович знал еще по Ужуру. Даже среди крепких сибиряков Николай Ильич отличался могучим сложением и высоким ростом. Красивое и мужественное лицо его дышало доброжелательством и спокойствием.
Родом он был из батраков. Служил у Чапаева и в Первой Конной. В 1920 году был награжден за храбрость орденом Красного Знамени.
— Вам большой привет от Кажурина и всех товарищей, — сказал Заруднев, усаживаясь на стул. — Кажурин велел передать, что вам будет обеспечено любое необходимое лечение.
— Спасибо.
— И еще Кажурин просил передать: он очень жалеет, что пришлось отстранить вас от должности. Он считает: вы здесь знаете местность и людей, а мне придется все начинать сначала. И последнее. Если все же состоится разбирательство, то будут учтены все ваши заслуги...
— Благодарю, — перебил Голиков. — За свою несдержанность и свои ошибки я готов ответить... — Он не терпел, когда его жалели. — А теперь я постараюсь ввести вас в курс дела.
— Никитин мне уже многое рассказал.
— Он человек надежный и смелый. Вы можете на него опереться. Но я бы хотел объяснить вам главное. Иван Соловьев — явление, ни на что не похожее. Я полагаю, что историю соловьевщины будут изучать в военных академиях как одну из форм партизанской войны.
— Да что вы, Аркадий Петрович? — Заруднев широко, насмешливо улыбнулся. — Обыкновенный бандит. Конечно, умный.
— Николай Ильич, я немного знаком с военной историей. На протяжении веков бывали случаи, когда воюющие противники прибегали к хитрости. Но Иван Соловьев, бывший житель Форпоста, где мы с вами беседуем, казачий урядник с четырехклассным образованием, два с лишним года ведет продуманную «психологическую войну». (Заруднев продолжал улыбаться — обаятельно, не обидно, тем не менее слегка насмешливо.) Я думаю, — сухо закончил Голиков, — что нашу беседу вы еще вспомните.
Вечером, после ухода Заруднева, Голиков сложил пожитки.
Проводы решено было устроить во время утреннего построения. Хотя предстоящий отъезд громогласно не объявлялся, на плацу собралась вся деревня. Иван Семенович настоял, чтобы Голиков простился с красноармейцами сидя в тачанке, в которой его должны были увезти.
В восемь утра тачанка, в которой находился Голиков, отъехала от ворот Аграфениного дома. Правил ею незнакомый боец, присланный вместе с экипажем из Ужура. Аркадий Петрович был в парадной форме и при оружии. Сидел он неестественно прямо. Глаза его от волнения блестели. А щеки покрывал густой румянец, которому могла позавидовать любая деревенская красавица. И только Иван Семенович, Аграфена и Никитин знали, что недавно появившаяся пунцовость щек — один из признаков его заболевания.
Тачанка двигалась к плацу. Голиков еще издали увидел толпу местных жителей, которые собрались его проводить. Были тут бородатые мужики, которые еще недавно возражали против создания театра, а потом ходили даже на репетиции; были многодетные женщины, потерявшие мужей, — им отряд Голикова помог вспахать землю, накосить сено. Пришли все кружковцы (они уже были комсомольцами). А Марина мечтала играть в настоящем театре. Молча стояли в толпе Гаврюшка и его отец. Митька с утра уже был слегка пьян. Гаврюшка растерян. Голиков взял с Заруднева слово, что Ульчугачевы будут жить при штабе до полной ликвидации соловьевщины.
Отряд был построен на плацу. Голиков ревниво и придирчиво, как бы глазами постороннего, осмотрел его. Кони были в Июсе отмыты, гривы расчесаны. Почти все красноармейцы были в новом обмундировании, в надраенных сапогах.
Держа ладонь, которая слегка дрожала, возле папахи, отдавая честь, Голиков проехал вдоль шеренги бойцов. Он знал всех поименно и без ошибки мог сказать, кто откуда родом, у кого какая семья, кто как вел себя в разных ситуациях. Это он устраивал экзамен самому себе: кого из них чему научил, кто обучению не поддался, а на кого просто не хватило времени. И теперь, прощаясь с ними, он негромко произносил одну и ту же фразу:
— Благодарю за храбрость и верную службу... Желаю счастья.
И бойцы вразнобой отвечали:
— Спасибо, Петрович... И чтобы сами скорей поправлялись. Благодарим, что зря не посылали под пули.
Когда Голиков простился с батальоном, Заруднев крикнул:
— Боевому отважному командиру товарищу Голикову — «ура»!
Потом Заруднев с Никитиным соскочили с коней, подошли к тачанке. Среди местных жителей произошло какое-то движение. Из толпы вышел старик — тот самый, который поначалу больше всех возражал против театра. Он встал вполоборота к тачанке, взмахнул рукой с заскорузлыми, негнущимися пальцами, и хор из низких мужских и высоких женских голосов запел:
