— Что вы, доктор, — Голиков показал в улыбке все тридцать два ни разу не пломбированных зуба, — мне жаловаться еще рано.
И терапевт размашисто написал: «Здоров».
Зато тревожно долго не отпускал хирург, здоровяк лет сорока, одного роста с Голиковым. Положив Аркадия Петровича на клеенчатый диван, он долго и жестко мял ему живот сильными волосатыми руками, поминутно спрашивая:
— Не беспокоит?
— Н-ничуть! — сдавленным голосом отвечал Голиков.
— А это у вас что? — Хирург надавил пальцем вмятину на голени.
— Сквозное ранение. Шрапнель. Девятнадцатый год.
— Задета кость?
— Бог миловал.
— А эти шрамы и рубцы? Вы что, спали на битых бутылках, как Рахметов?
— Рахметов спал на гвоздях, — уточнил Голиков. — А сейчас гвоздей не достанешь. (Хирург улыбнулся.) А эти рубцы — на память о самодельной бомбе из обыкновенного чугунка, в каких варят картошку. Тамбовщина. Двадцать первый год.
— Сколько же вам досталось осколков?
— Точно не помню. Два крупных и мелкие.
— Жить вам двести лет, товарищ Голиков. — И пометил на листе: «Абс. здор.».
Окулист и отоларинголог надолго Аркадия Петровича не задержали. Отоларинголог только уточнил:
— Правым ухом вы слышите хуже, чем левым. Часто простужались?
— Ни разу. Я не знаю, что такое насморк. Ушную перепонку мне порвало взрывной волной, когда меня ранило шрапнелью.
Оставалось показаться невропатологу. Старый, маленького роста, с остроконечной бородкой, он, в отличие от других врачей, задавал вопросы громко, причем с ехидцей, будто был заранее уверен, что его попытаются обмануть.
Голикова он встретил странным вопросом:
— Давно у вас, молодой человек, такой румянец, будто вы красная девица?
— Наверное, с детства, — находчиво ответил Аркадий Петрович. — У моей мамы тоже замечательный цвет лица.
— С детства? — рассмеялся невропатолог. — Вас что, выронили из люльки? — Он посмотрел вокруг, полагая, что удачно пошутил.
Голиков велел себе: «Спокойно!» Он догадывался, к чему подбирается ехидный старичок.
— Если бы меня выронили из люльки, — не гася улыбку, возразил Аркадий Петрович, — я был бы горбатым.
— И вас никто не стукал по голове посторонним предметом? Скажем, сковородкой?
— Совершенно точно, никто.
— Приятно слышать, — огорчился старичок.
Он усадил Голикова на стул и взял весело поблескивающий никелированный молоточек. Голиков знал, для чего он служит, и собрался в комок, чтобы в тот момент, когда доктор тюкнет пониже коленной чашечки, нога не взлетела к потолку.
— Расслабьте ножку, — попросил доктор. — Я вам не сделаю больно. Я легонечко.
И нога в самом деле не вознеслась к потолку, но вздрогнуло все тело.
— Значит, из люльки в детстве вас не роняли? И сковородкой по темечку не стукали тоже?
Голиков помотал головой, продолжая улыбаться, точно это была не очень остроумная, но все-таки игра.
— И вы желаете меня уверить, что у вас никогда не было скрытой травмы черепа?
— Да уж не думаете ли вы, доктор, что, пройдя четыре года войны, я позволю кому попало тюкать меня по затылку?! — взорвался Голиков. — И если бы даже у меня была скрытая травма черепа, разве это повод для насмешек?
В зале наступила тишина. Смолк ровный гул. Врачи и будущие слушатели повернулись в сторону Голикова и старичка. Невропатолог сконфузился.
— Извините. Я был не прав. Мне показалось, что вы меня разыгрываете.
«Слава богу, пронесло!»
— Последняя просьба: сделайте три приседания и встаньте.
— С большим удовольствием, доктор. Хоть двести раз.
Голиков плавно присел и без усилия встал, чтобы присесть снова. Было видно, что этот командир, завтрашний слушатель академии, а в будущем, возможно, один из полководцев Красной Армии, обладает атлетически развитым телом.
— Превосходно, товарищ Голиков, — удовлетворенно заметил невропатолог. И вдруг, словно обозлясь: — А теперь руки вперед — и держать!
Аркадий Петрович усмехнулся. Вытянул руки с мощными бицепсами: он без натуги выжимал двухпудовые гири. Внезапно Голиков почувствовал, что по прошествии нескольких секунд руки начали мелко дрожать. Это была какая-то стыдная дрожь, будто он чего-то боялся, но Голиков не мог с нею совладать, а доктор не давал другой команды. Наоборот, он спокойно сел за свой стол, пододвинул «Карту обследования» и четким, красивым, совсем не докторским почерком записал: «Травматический невроз». Лишь после этого он разрешил, не оборачиваясь:
— Можете опустить!
А Голиков почувствовал, что ненавидит его. Не за то, что доктор поставил диагноз, а за то, что этот махонький старичок так унижал его, будто он, Голиков, нарочно дважды падал с седла: первый раз — когда его сорвало с коня взрывом шрапнели, а второй — когда коня и его самого ранило взрывом самодельной бомбы (о которой он рассказывал хирургу).
Невропатолог же, наоборот, сразу успокоился, стал деловит и сосредоточен. Он лишний раз убедился в своей исключительной опытности, определив болезнь, которую проглядели другие. Впрочем, этот случай был по его части.
