В действительности же он не сделал никакого открытия. «Травматический невроз» под вопросом значился в выписке, которую Голиков прятал на дне своего чемодана. Ехидный старичок просто снял этот щадящий вопрос, который дарил еще какую-то надежду.
Травматический невроз — это была распространенная во время войны болезнь, которую вызывали ушибы головы или позвоночника. Описание болезни Голиков нашел в двух медицинских справочниках, где отмечалось, что травматический невроз обычно проявляется через десять и даже двадцать лет после сильного удара. А у Голикова болезнь проявилась через три года после первой контузии и через год после второй.
Среди симптомов недуга — в острые периоды — значилось стойкое нарушение сна, беспричинная перемена настроения, возбудимость, взрывчатость, кратковременное затмение сознания, склонность к жестоким поступкам и запоям. Недоставало в справочниках лишь одной подробности: как болезнь лечить.
Диагноз, каллиграфическим почерком занесенный в «Карту обследования», закрывал дорогу в академию.
Ночью Аркадий Петрович не спал, а к девяти утра явился в академию опять. В вестибюле был вывешен список допущенных к экзаменам. Своей фамилии он на листке не нашел.
Конечно, после вчерашнего проигранного поединка с невропатологом он мог рассчитывать лишь на чудо, но чуда не произошло.
Хотелось с кем-нибудь поговорить, чтобы кто-то сказал: «Ничего, брат Аркаша...» Но не к кому было кинуться. Тухачевский снова командовал войсками Западного фронта. Конечно, Голиков мог пойти к командующему войсками ЧОНа Республики Александрову. Но как раз к нему сейчас и не было желания идти: и потому, что Соловьев не был пойман, и потому, что он, Голиков, был отстранен, и, наконец, потому, что не прошел медкомиссию. Он не терпел жалости к себе, предпочитая одолевать свои беды сам. И не любил выглядеть неудачником.
Голиков поднялся на второй этаж, где опять в том же зале проходили осмотр новые кандидаты, и попросил вызвать председателя медкомиссии. К нему вышел хирург.
— Я знакомился с вашим личным делом, товарищ Голиков, — начал хирург, не дожидаясь вопросов. — На заседании комиссии я пытался вас отстоять и предложил зачислить вас на год условно. Вы бы ходили на занятия, сдавали зачеты и одновременно лечились бы у Егора Васильевича, нашего невропатолога. Начальник академии согласился. Больше того, он получил разрешение у заместителя председателя РВС. Не согласился только Егор Васильевич. Он настаивал, что лечение ничего не даст. Скорей всего, он на вас обижен за строптивость.
— Я не хотел Егора Васильевича обижать... А как вы полагаете, с военной службы меня уволят?
— Я бы не спешил. Молодость должна взять свое. Непременно жду вас в будущем году.
Полдня Голиков бродил по городу. В Столешниковом переулке он спустился в трактир для извозчиков. Тут стоял неторопливый говор, в воздухе висел родной ему запах кожи, лошадиного пота, сена и дегтя.
Аркадий Петрович плюхнулся на лавку в углу, и половой с несвежим полотенцем, перекинутым через руку, принес ему наперченного варева, изрядный кусок сома с гречневой кашей, тарелку овсяного киселя и два стакана горячего чая. Хлеб лежал в берестяной хлебнице.
После того как Аркадий Петрович съел все, что ему принесли, он вспомнил, что во рту не было ни крошки со вчерашнего утра. И мысли его, отчасти успокоенные обильной едой, потекли вяло, но толково.
Домой он не поедет. Ведь Арзамас — это не только отец, сестрички и тетя Даша. Это и школьные друзья. Что он им расскажет о себе, когда они соберутся? Что он внезапно теряет сознание на улице и что у него дрожат руки, будто он всю жизнь воровал кур?
В общежитие Аркадий Петрович вернулся поздно. Соседи по комнате уже спали. А утром, укладывая вещи в чемодан, Голиков увидел конверт с аттестацией, которую получил в Енисейском губкоме комсомола. Она была адресована в ЦК РКСМ. Заступничество ЦК ничего изменить не могло, но там можно было посоветоваться.
В военном отделе его принял заведующий, который коротко назвал себя: «Захар». Лет двадцати трех, в галифе и гимнастерке, он дергался от внезапно вспыхивающей боли в левой простреленной руке.
— Тебе что, правда только восемнадцать? — спросил Захар. — Не волнуйся. С учебой поможем. Даже если экзамены не сдашь, поднажмем. Я сегодня же поставлю вопрос на бюро.
— Не надо ставить на бюро. Случилось вот что... И я теперь не знаю, что делать. Ехать обратно?
— Ты первый комсомолец, который получил направление в академию. Ты будешь там нашим человеком. Я все-таки поговорю на бюро. Нельзя, чтобы революция из-за какого-то капризного старика теряла такие кадры. Я жду тебя завтра утром.
...На другой день Захар был уже помягче и повеселей.
— Бюро со мной согласилось. Ты Александрова, командующего войсками ЧОНа, знаешь? Получай к нему письмо. Мы хотим, чтобы ты остался в Москве подлечиться. Раз. И подготовиться как следует. Два. Ты ведь когда окончишь, все равно будешь наш брат комсомолец. Нам это очень важно.
