Это был самый первый читательский отзыв. И давящая тяжесть от ожидания неминуемого провала отпустила Голикова. Он благодарно улыбнулся (как человеку, в сущности, мало нужно!) и ткнул вилкой в тарелку с розовой ветчиной. Он давно уже очень хотел есть.
Всю вторую часть вечера Голиков читал, то и дело поглядывая на Нину. Так, он знал, делают на корабле во время качки, чтобы устоять на ногах и не подхватить морскую болезнь. Когда же он закончил, мозеровские часы на стене пробили два.
— Аркашенька, ты молодец, — сказала Нина, — ты настоящий писатель... Митя, отвернись. — И она поцеловала Голикова.
— Хорошо пишешь про войну, — сказал печальный Кондратьев. — Точно. Никакой клюквы.
— Жаль, что это не про наш 58-й полк... — вздохнул Митя. — Но нам с Ниночкой нравится.
Друзья ушли. Настала минута, которую Голиков ждал и больше всего боялся: они с отцом остались одни.
Аркадий Петрович с детства во всем подражал отцу. На войне, когда возникали обстоятельства, где он не знал, как ему поступить, а требовалось немедленное решение, он спрашивал себя: «А как бы поступил отец?» И всегда находил простой, дельный ответ, в котором заключалась такая крестьянская обстоятельность и житейская опытность, которой у самого Аркадия быть не могло, как не могло, скажем, быть навыков вождения паровоза.
И хотя они с отцом не виделись четыре года, их духовная близость, которая возникла в детстве, дала возможность Голикову избежать многих ошибок и промахов. Сколько раз, поступая, «как папа», он удостаивался похвал начальства и молчаливой благодарности самых беспощадных своих судей — бойцов!
— Ты хочешь знать мое мнение? — спросил отец.
Он машинально провел ладонью по бритой голове, и рука его дрожала.
Отец остался таким же доброжелательным, заботливым и мудрым, каким он был всегда, но при этом из него что-то ушло. Какая-то часть его существа словно отмерла.
— Мне твой роман тоже понравился, хотя начало скучновато. Но если ты будешь много заниматься, способности твои разовьются. Здесь ты весь в маму. — Он замолчал. Отец продолжал любить мать, и годы разлуки эту любовь не ослабили. — Но ты не учитываешь: тебе скоро двадцать лет, а у тебя никакой профессии.
— Папа, я пока еще военный человек.
— Сын мой, посмотрим правде в глаза. Ты
— Но ты же сам мечтал обучить грамоте всех крестьянских детей России.
— Да, мечтал.
— Почему же ты отказываешь в праве мечтать мне?
— Потому что такие мечты требуют здоровья. У меня оно было. У тебя его нет. Ты его оставил на войне. А теперь давай посмотрим, во что обходится занятие литературой. Я тут подготовил для тебя записочку. Добролюбов умер в 25 лет. Решетников — в 30, Слепцов — в 32. Гаршин бросился в лестничный пролет в 33. Белинский сгорел от туберкулеза в 37. Чехов — в 44. Гениальный, при жизни признанный Гоголь получил душевную болезнь и уморил себя с голоду в 52 года. Я не говорю про Рылеева, Лермонтова, Пушкина, не говорю про Чернышевского, Полежаева, Шевченко. Так или иначе, они умерли насильственной смертью...
— Папа, я много раз мог умереть на войне. И если я проживу хотя бы еще десять лет...
— Пойми, у тебя их может не быть. — Глаза отца блеснули слезами.
— А почему ты не приводишь в пример Льва Толстого, который прожил 82 года, или Тургенева? Он до старости лет, я читал, был влюблен в Полину Виардо.
— У них были «дворянские гнезда». Поэтому их не тронула чахотка. Толстой мог позволить себе отказаться от денег за издание своих книг.
— Что ты мне предлагаешь?
— Нельзя строить судьбу в расчете на то, что удастся напечатать твои тетрадки. С работой теперь плохо. Коля торгует у частника кружевными панталонами. Но тебе, как бывшему комполка, должность подберут. Я уже говорил. Если твои литературные дела пойдут хорошо, ты службу оставишь. А если не получится, у тебя есть надежный тыл. Что ты на меня укоризненно смотришь? Думаешь, я старый и сильно поглупел?
— Сорок пять лет, папа, — не старость, хотя война не молодит. Я хочу тебе напомнить, что в молодости тебе не грозил голод, а ты убежал из дома, бедствовал, почти нищенствовал, чтобы стать учителем. Почему же ты отказываешь в праве рискнуть мне?
— Мой романтический порыв закончился нелепо. Я мечтал просвещать, пробуждать детские души. А стал акцизным чиновником... Теперь — кооператором.
— Зачем же ты посылаешь в чиновники и меня?
— От безвыходности. Кончится твоя пенсия, на что ты будешь жить? У меня только жалованье. Я посылаю Оле с Катей в Крым, скоро Талочка уедет учиться в Нижний — придется посылать и ей. Нам с тетей тоже нужно на что-то жить.
— А если мне повезет?
