— Я был бы счастлив увидеть в витрине книгу: Аркадий Голиков. «В дни поражений и побед». Но быстро и легко слава приходит только к гениям. Державин хотел расцеловать юного Пушкина, Белинский и Некрасов прибежали ночью к молодому Достоевскому, прочитав «Бедных людей», а Байрон однажды проснулся и узнал, что он знаменит. Но эти случаи потому и сохранились в памяти, что были исключением. Не сердись, но большого дарования в тебе я не вижу.
Голиков и сам себя спрашивал: «А если все окажется напрасным? Если книгу никто не напечатает?» Сейчас было не поздно сказать: «Да, папа, ты прав, я сделаю, как ты советуешь».
Но Голиков уже знал: тетрадные страницы способны поглощать все силы. И еще он убедился: строки, написанные утром, на свежую голову, лучше, точнее тех, что ложатся на бумагу вечером, после рабочего дня. Так было у него, хотя он знал, что Достоевский писал и диктовал только по ночам. И по ночам писал Бальзак. А если Бальзак садился за стол днем, то задергивал шторы, будто ночь.
Но самый главный вывод, который сделал для себя Голиков, состоял в том, что ходить на службу днем, а писать ночью он уже не мог. На это просто не было сил.
Так он оказался перед выбором: либо принять предложение отца, либо уехать. Стать шестым ртом в доме в расчете на отцовское жалованье он не мог.
Отец сидел и ждал, машинально кроша на тарелке кусок пирога с мясной начинкой.
— Я понимаю, папочка, твою озабоченность. Знаю, сколько ты сделал для дома, для девочек. И все-таки, мне кажется, сегодня ты не прав. У каждого человека должна быть мечта и возможность, пусть единственная, рискнуть. В твоей и маминой судьбе многое не задалось. Но хотел бы ты представить свою молодость без дерзаний, без работы с детьми, без праздников, которые вы с мамой устраивали своим ученикам?
— Конечно, нет.
— И еще. Ты был солдатом. Потом стал командиром полка. Тебя водили в бой. Потом водил в бой ты. Помнишь ли ты хоть один случай, чтобы солдата оторвали от земли в атаку и тут же крикнули, что отступать он должен вон в тот лесок?.. Спасибо тебе за твою заботу, но я сегодня вечером еду в Петроград.
Голиков приехал в Петроград. Он попал сюда впервые. На привокзальной площади он обратил внимание на громадную, несуразную фигуру то ли городового в круглой шапке, то ли ямщика, восседавшего на тяжеловесном битюге. Это был памятник Александру Второму, поставленный его сыном Александром Третьим. Памятник обошелся в свое время в миллион рублей.
На той же площади суетились сотни приезжих. В стороне выстроились извозчичьи пролетки.
Голиков застегнул шинель, подхватил увесистый чемодан и подошел к милиционеру:
— Как пройти к Главному штабу?
— По Невскому прямо. Видите шпиль Адмиралтейства?.. Не доходя, направо.
И Голиков ступил на Невский проспект, о котором читал и с которым был знаком по множеству снимков и литографий. В первые минуты проспект никакого особенного впечатления не произвел. Просто длинная, ровная улица с добротными домами. Но Аркадий Петрович остолбенел на Аничковом мосту, где атлет укрощал горячего коня. Скульптор изобразил четыре момента. И Голиков, который несколько лет провел в седле, впервые видел столь совершенную красоту человеческого и конского тел, отлитую в уже позеленевшей бронзе.
Аркадий Петрович сразу узнал улицу имени 3-го июля с полукруглым зданием Публичной библиотеки. Он вспомнил известный снимок: 3 июля 1917 года на пересечении Невского и Садовой была расстреляна из пулеметов демонстрация, которая требовала от Временного правительства прекращения войны. И кто-то с соседней крыши сделал этот снимок-обвинение.
Потом Голиков поразился махине Казанского собора с двумя памятниками — Барклаю де Толли и Кутузову. А на том же Невском, напротив собора, высилось угловое здание с глобусом на крыше — бывшее торговое представительство известной фирмы «Зингер»: она торговала по всему миру швейными машинками. У входа Аркадий Петрович увидел вывески, от которых у него дрогнуло сердце. Здесь помещалось Государственное книжное издательство, редакция альманаха «Ковш» и еще какие-то издательские заведения. Но Голиков поспешил пройти мимо: он еще не был готов нести сюда рукопись.
Перво-наперво следовало повидать школьного учителя Николая Николаевича Соколова, прозванного Галкой, который восемь лет назад, возвращая домашнее сочинение «Старый друг лучше новых двух», сказал:
«Я нахожу, Голиков, что у вас есть литературные способности».
Тогда, на уроке, он, Голиков, не сумел оценить волшебства этих слов. После короткого периода, когда он увлекся писанием стихов, а учитель остудил его порыв: стихи он тогда сочинял плохие, — Аркадию расхотелось быть писателем. И неожиданный успех домашнего сочинения застал его врасплох.
Получив приглашение Галки бывать у него на квартире и брать домой любые книги, Голиков больше всего на свете боялся, что учитель будет говорить с ним о его литературных способностях, которые Аркадия в ту пору совершенно не интересовали.
