На четвертый день, когда в квартире никого не было, Аркадий Петрович выдвинул из-под кровати свой чемодан, взял из него стопку тетрадей. На обложке одной из них была нарисована звезда с расходящимися лучами и стоял заголовок: «Арк. Голиков. «В дни поражений и побед». Аркадий Петрович работал над рукописью, пока не пришел обедать отец.
— Идем, сынок, — сказал он, входя в комнату, — все стынет.
Голиков вскочил: он еще не мог привыкнуть к такому чуду, что рядом отец, что его можно видеть сто раз на дню.
За обедом отец рассказывал городские новости, жаловался, что начальство ничего не понимает в кооперации, норовит прижать мужика, а он, отец, ездит в Нижний Новгород, спорит, заступается. Только благодаря этому закупки сельхозпродуктов в уезде растут и кооперация набирает силу. Но была в их теплых и добрых отношениях одна странность. Отец никогда не спрашивал: «Сынок, а что ты пишешь?» Голиков чувствовал, отец считал его писания делом нестоящим: мол, стихами и другим бумагомаранием люди болеют, как и корью, в детстве...
В доме почти каждый вечер бывал Коля Кондратьев, друг Аркадия по реальному, комсомолу и 58-му полку, где Коля служил рядовым. Теперь он считался женихом Талки. Коля с Талкой беспрерывно ссорились. Коля писал страстные письма с клятвами, мольбами и стихами. Длинные любовные реляции и посвященные ей сонеты Талка беспечно разбрасывала по всему дому.
Аркадий Петрович почти каждый день их мирил, но это мало что могло изменить: Талка не любила Колю. Возможно, у них бы все и сладилось, но сестру, комсомолку, раздражало, что Коля, недавно еще секретарь уездкома, служит приказчиком в лавке нэпмана, да еще в отделе дамского белья. Коля терзался от унижения, но другой работы не было.
— Ничего, Колька, — успокаивал Голиков, — Талка тебя еще оценит. Характер у нее, конечно, прямой и трудный — вся в меня, — но если уж полюбит, то на всю жизнь.
Казалось, Голиков мог в минуту разрешить самую сложную проблему, в том числе и свою. На самом деле ему было одиноко и тревожно от собственной неустроенности.
Однажды Аркадий Петрович поделился с Кондратьевым своими надеждами испытать силы в литературе. Но Коля был слишком поглощен собственной любовной драмой.
— Что ты? Разве можно теперь прожить писанием? — ответил он, не заметив, как побледнел Голиков.
Положение Аркадия Петровича становилось все более трудным. Ведь, помимо всего, он приехал посоветоваться. Он нуждался в поддержке. И однажды сказал:
— Папа, я хотел бы пригласить друзей, чтобы почитать мой роман.
Отец не спросил: «Какой?» Он только поинтересовался:
— Когда?
— Завтра.
— Хорошо, я приду пораньше с работы.
На другой день после обеда отец уже не пошел на службу, а принялся помогать тете Даше и Талке. Он вытирал пыль, рубил секачом мясо на пирожки, затем разложил по тарелочкам закуску: семгу, ветчину, свежий сыр, икру, — поставил бутылочку вишневой наливки, которая хранилась у тетки бог знает с каких пор, выгородив на столе угол для Аркадия и его тетрадок.
А виновник суматохи, бледный, разом похудевший, с встревоженным лицом, безвылазно сидел вторые сутки у себя в комнате. Он зачеркивал, исправлял, переписывал, потому что ему вдруг все перестало нравиться и замирало дыхание при одной только мысли, что такое же скверное впечатление от романа будет и у гостей.
Первым, ровно в семь, явился Коля Кондратьев. Он был похож на американца из фильма — в клетчатом сером костюме, серой клетчатой кепке и крагах. И хотя пришел Коля слушать роман своего друга, он галантно протянул Талке какой-то сверток.
Коля получал в своей лавке большой оклад и считался завидным женихом. Помимо других достоинств, он вырос в хорошей, солидной семье: отец его был известный всему городу почтальон. Но Коле никто не был нужен, кроме Талки. А Талке не был нужен он.
Сидя в этот печальный для него день в ожидании других приглашенных на диване в столовой, Коля Кондратьев не знал, что участвует в событии, о котором со временем будут писать в книгах и статьях.
Не знал Коля и того, что в поисках счастья с разбитым сердцем он уедет вскоре на Урал, в Пермь. Там, в газете «Звезда», работал их общий арзамасский друг Шурка Плеско, назначенный заместителем редактора.
С этим отъездом на Урал у Коли будут связаны мечты стать прославленным журналистом, которого захотят печатать и столичные газеты. Что тогда ему скажет Талка? Что она ответит, когда к своему короткому письму — «помню и люблю» — он приложит десятка полтора блистательных статей, из которых будет очевидно, что он способен не только торговать дамским бельем?
Не знал Кондратьев и того, что следом, по совету все того же заботливого Шурки, в Пермь, пережив радость первого литературного успеха и новую жизненную катастрофу, приедет и Аркадий.
