— Я выстираю и тебе отдам... Помнишь у Чехова: «Если тебе понадобится моя жизнь, приди и возьми ее»... Я завтра познакомлю тебя с родителями... Знаешь, я очень счастливая. Не случись такого, я бы не узнала, какой ты.
Голиков лишь к рассвету добрел до курсов. Обеспокоенный Бокк не ложился.
— Иди два часа поспи, — разрешил комиссар курсов, выслушав короткую исповедь. — Днем ты уезжаешь на Волынь командиром оперативного отряда.
В суете и сборах Голиков не успел повидать Стасю. А в экспедиции ему пришлось очень круто. Зеленые приложили немало стараний, чтобы уничтожить курсантский отряд. И наступил такой момент, когда Аркадий понял, что ему нужна помощь.
С величайшим трудом он дозвонился до Киева. И услышал голос Стаси.
— Аркадий, это вы? — Голос у Стаси был счастливый и ликующий. — Я все время вас вспоминаю! Когда вы приедете? Я выучила стихи, которые вы мне читали: «Никогда не забуду (он был или не был, этот вечер): пожаром зари сожжено и раздвинуто звездное небо, и на желтой заре — фонари...»
Но Голиков опасался, что связь в любое мгновение прервется.
— Стася, — перебил он ее, — передайте Бокку: мне нужны патроны, ручной пулемет и хотя бы еще двадцать человек... Здесь очень трудная обстановка.
— Аркадий, я записываю: патроны, ручной пулемет и хотя бы еще двадцать человек. Сейчас же передам. Я вас очень жду.
Но ни подкрепления, ни боеприпасов Голиков не получил. Дозвониться второй раз он тоже не смог: атаман Битюг спилил столбы.
Когда, обозленный, Голиков вернулся в Киев и с ходу выложил Бокку все претензии, Бокк сказал:
— О звонке и просьбе я слышу впервые. Я велю принести журнал дежурств.
На странице от 5 августа значилось: дежурство приняла и сдала Станислава Шимановская. Записи о звонке Голикова не было.
— Голиков, вы побледнели. У вас с ней роман?
— Я один раз проводил ее домой.
Бокк покрутил ручку телефона:
— Шимановскую ко мне.
— Шимановская не вышла на дежурство.
Посыльный вернулся с сообщением, что вся семья ночью куда-то спешно уехала.
Через три дня на Крещатике Голиков случайно столкнулся со Стасей. Она кинулась к нему, обрадованная и виноватая.
* * *
* * *
Тогда, летом девятнадцатого, Голиков долго не мог прийти в себя и неотступно думал: что же произошло?
Он не сомневался, что Стася искренно обрадовалась, когда он позвонил с Волыни, и записала в журнале, о чем он просил. Но страница оказалась вырванной.
Видимо, кто-то из ее близких состоял в белогвардейском подполье. Стасю устроили телефонисткой на курсы. Она первой узнавала о новостях, приказах и распоряжениях, которые поступали. Курсы были наиболее надежной частью киевского гарнизона.
Но когда позвонил он, Голиков, Стасю заставили не сообщать о звонке. Это было требование, которое обрекало ее на провал. Однако расчет, видимо, строился на том, что отряд Голикова погибнет или вот-вот падет Киев. Но Голиков вернулся, а город еще не пал, и семье Стаси пришлось срочно переехать.
И еще Голиков спрашивал себя: правильно ли он поступил, когда, встретив Стасю, отпустил ее? Спасти девчонку от тех негодяев, а потом самому отконвоировать ее в особый отдел? Мальчишеское рыцарство взяло в нем верх.
«Да, в этом я виноват перед революцией, — думал позднее Голиков, — но я искупил вину тем, что не жалел себя...»
Теперь, по прошествии нескольких лет, он собрался было об этом рассказать. Но как?.. Не прицепится ли к нему задним числом какой-нибудь Коновалов из ГПУ? Не запросит ли киевские курсы: мол, был ли подобный случай? И писать не стал. Иметь дело с ГПУ он больше не хотел. Беседами с Коноваловым был сыт.
Голиков возвратился в Арзамас. Дома Аркадию Петровичу отвели Талкину комнату.
— Я не хочу стеснять Талку, — заявил он.
Талка-Наташа была любимой сестрой.
— Тебе нужен покой, — ответил отец. — И Талочка не возражает.
О матери в доме почти не говорили. В новой квартире, которую отец получил на улице Карла Маркса, 12, Голиков уже не нашел двух великолепных фотографий матери и отца, сделанных перед самой войной.
В Талкиной комнате возле окна стоял круглый стол из бывшей детской и висели книжные полки с любимыми книгами и немногими учебниками. В новой квартире со старой, бедной обстановкой Голиков почувствовал себя защищенным присутствием и вниманием отца, теткиной заботой и нежностью соскучившейся сестры. Талка без стука входила к нему в комнату, усаживалась на стул и начинала рассказывать про то, как они бедствовали до приезда отца, что пишут из Крыма Оля и Катя, которые жили с мамой, и как обстоят дела в комсомольской организации.
«Назначать свидания девчонкам время у них есть, — жаловалась она на мальчишек, — а напилить дров для больницы некогда».
Талка стала взрослой. Она уже знала, что очень красива, что это ей дает власть над мальчишками и право требовать от них повиновения.
